Трудно было не заметить превратившийся в труху диван и выпотрошенные подушки, валяющиеся на полу.
Даже не наблюдая это вживую, я могла с легкостью представить, с какой маниакальной тщательностью и гневом уродовали некогда прекрасный дом.
Подобное зверство вызывало лишь осуждение. Никогда не понимала людей, громивших и уничтожавших что-то из-за злости. Увиденное заставляло сомневаться в психическом здоровье виновника.
Я перевела вопросительный взгляд на Александра. Он вздохнул, говоря одно-единственное слово:
— Лея.
— И, потянув меня за собой, добавил: — Идем наверх. Я прибрался в паре комнат.
Следуя за ним, я заметила еще кое-что — пыль на следах погрома, тонкий слой, свидетельствующий, что все случилось как минимум несколько дней назад.
Мы поднялись на третий этаж, и я поняла, что «прибраться», в понимании Александра, значит выкинуть практически все. Осталось лишь несколько стульев и старый пошарпанный стол, который, вероятно, раньше прятали в подвале дома.
— Так что случилось? — спросил огневик, взяв со стола кружку и передав ее мне.
Наполовину полная. Фарфор оказался обжигающе горячим.
«Чай. Фруктовый», — поняла я по запаху, мимолетно замечая подожженную сигару в пепельнице.
Сев на свободный стул и сделав глоток, ощущая, как по горлу течет теплый напиток, сказала осипшим голосом:
— Я знаю, что ты собираешься сделать.
Розенталь взглянул на меня с легким удивлением.
— Да? И что же? — Стихийник все еще не воспринимал мои слова всерьез, но я даже не обратила на это внимания.
— В доме твоего отца хранятся запрещенные в Церенте вещи — предметы с Земли. Техника или еще что-то в таком роде, — выпалила на одном дыхании. — Я ведь права? Поэтому достаточно, чтобы об этом узнали, и все будет кончено?
Розенталь помрачнел, взгляд его стал острым, как лезвие ножа.
— Откуда ты это узнала?
Его настроение передалось и мне, нервное возбуждение, не позволявшее все это время усидеть на месте, улетучилось. И я рассказала о сегодняшнем вечере с куда большим спокойствием, чем сама ожидала.
Когда тот мужчина открыл мне дверь, я не предполагала, что узнаю так много. Мы разговорились, его жене становилось лучше, возможно, именно поэтому он был настроен гораздо миролюбивее, чем в тот вечер в баре. Врач заверил, что она вновь сможет говорить.
Мои слова, защищавшие Александра, звучали слишком самонадеянно. Я понимала это, но все равно продолжала объяснять ситуацию.
