Аленький цветочек

Ничего, ничего, заканчивайте, раз уж начали, я подожду…

Потом на связи появилась тётя Хая, и Грин темпераментно застрекотал на идиш, сразу став похожим на купчину из овощных рядов одесского рынка. Сыпал как горохом, ничего невозможно было понять, кроме некоторых имён собственных: рабби Розенблюм… Рома Абрамович… Березовский… Мадлен Олбрайт. Наконец он отключился и утёр пот со лба.

– Порядок, – сообщил он Ивану. – Тётя Хая говорит, борт будет часов через восемь, заказан «Штопор». Сядет на радиомаяк американцев, но на всякий случай нужно развести костры.

В общем, она еще позвонит…

– Ясно. – Скудин раскупорил «полярное сияние», щедро оделил всех допингом, выпил на сей раз и сам. Глянул на Звягинцева с Веней. – Вы. Понесёте оружие. И снаряжение. Двинулись. Время жмёт.

И первым взялся за плащ-палатку, на которой беспомощно раскинулся Буров. Следовало тихонько поблагодарить саамских духов хотя бы за то, что угробили научную аппаратуру. Не иначе, свихнутые учёные и её взялись бы тащить…

Капустин с Гринбергом ухватили плащ-палатку за другой край…

Когда, чуть живые от усталости, они добрались до лагеря, на часах уже было далеко за полночь.

Наши волновались, не спали. Первой навстречу из лагеря выбежала Виринея. Она обошлась без ахов и охов – сразу и по-деловому устремилась к Бурову. Но… остановилась за несколько шагов, словно налетела на стену. Причём на стене этой явно было написано большими красными буквами: «Осторожно! Мины!» Народу, понятное дело, было не до Виринеи. Плащ-палатка проплыла мимо неё, не задержавшись, и мало кто заметил, как девушка упрямо сжала зубы и, словно преодолевая некую силу, шагнула вслед. Но на тонком плане бытия тотчас взорвался незримый заряд – Виринея шарахнулась, тяжело села наземь и беспомощно сгорбилась, прижимая руки к вискам. Перед глазами засновали огоньки, желудок поднялся к горлу, потом вывернулся наизнанку… Кого ни разу не накрывало страшнейшими приступами мигрени, тому не понять.

Остальные реагировали более по-земному. Даже Эдик выразил сочувствие. Вполне закономерно сочетавшееся с ненавистью к Скудину.

– Лучше бы тебя так шваркнуло, мудозвона. Один был чувак путёвый, да и тот теперь с отбитым мозжечком…

Видно, помнил, что благодаря Глебу остался мужеска пола. Такое, как говорят, до смерти не забывается. А впрочем, у кого как.

Правду скажем, интерес Эдика к происходившему на том и угас.

Зато проснулись американцы.