Дверь открылась с тихим щелчком, пропуская и Андрюшку, и Саломею.
Нехорошо вламываться в чужой дом. И неразумно делать это с напарником весьма сомнительных качеств. Андрюшка тем временем занялся огромным сервантом, за стеклянными дверцами которого возвышались башни тарелок, окруженные шеренгами кружек, бокалов и самых простых граненых стаканов.
Сама комната была невелика, а излишне массивная мебель съедала все свободное пространство. Вплотную к серванту примыкал стол, не антикварный, самый обыкновенный сосновый, наспех покрытый лаком.
Под столом пряталась пара табуреток, столь же невзрачных.
Окно узкое, словно обрезанное."
"И шторы пыли полны. Верно, они не покидали флагшток карниза лет пять, а то и больше. За шторами – стена. Обои кое-где отходят, и серый бетон выглядывает в щели.
– Здесь всегда так было, – Андрюша ковырялся в замке серванта с остервенением домушника-неудачника, и длинная шпилька скреблась о металл зло, нервно. – Пыль. Грязь. Запустение.
И старые туфли, заботливо начищенные воском.
Или нет – салом. От туфель исходит тонкий аромат чеснока. А каблуки подклеены – и самостоятельно: они кое-где отрывались и снова подклеивались, а клей вытекал, застывал мутным янтарем.
– Не туда смотришь, крошка моя.
Саломея вернула туфли на место. Она подошла к серванту и попросила:
– Позволь мне.
Андрюша не стал спорить, сунул разнесчастную булавку, от которой толку было не больше, чем от ее хозяина. Сам он встал за спиной, слишком близко, но Саломея не попросила отойти.
Ей не до клоуна Андрюши. Ей ключ надо найти.
Ключ где-то близко. За стеклом? Пожалуй. Бабушка вечно клала ключ в чашку, приговаривая, что вор, если уж он проберется в дом, вынужден будет просмотреть все двести семьдесят шесть чашек бабушкиной коллекции. А это задача не для слабонервных.
От коллекции остались черепки.
– Ты бы поспешила, зайка моя. Я начинаю думать, что ты подтормаживаешь… или тебе нравится. Тебя возбуждает тайна? Или опасность.
Андрюшкины ладони легли на талию и сжали.
– Илье пожалуюсь, – пообещала Саломея и не без внутреннего удовлетворения добавила: – А он тебе руку сломает. Или сразу обе.
Угроза подействовала, ладони убрались, но Андрюшка остался на месте, он наклонился, еще не прижимаясь, но намекая на возможность объятия, если Саломее вдруг захочется обниматься или не только. Он дышал в шею сигаретами, мятой, сбивая с мыслей и ощущений. Но запределье, сжалившись над охотницей, подсунуло ключ.
