Не в чашке – между стопками тарелок, таких пыльных, таких хрупких. Ключ был в чем-то черном, липком, но замок отпер. В серванте, под тоненькой стопкой одежды, потеснив тяжелый графин зеленого стекла, лежал пакет. Сквозь прозрачный полиэтилен было видно содержимое – пачки сторублевых купюр.
– Сколько здесь? Сто тысяч? Больше?
Сто тысяч – это тысяча купюр по сто рублей. Визуально – одна пачка. А пачек несколько, и даже если другие, прикрытые одеждой, сложены из бумажек меньшего номинала, сумма все равно выходит внушительной.
Настолько внушительной, что собачье возбужденное дыхание Андрюши навевало мысли совсем не о сексе.
Можно ли убить за сто тысяч? А за двести? Или триста?
– Это же мотив, да? – Он протянул было руку, но отдернул. – Я сам видел.
– Что видел?
Саломея закрыла дверцу на ключ, а ключ вернула на прежнее место. Взяв нечаянного напарника под руку, она вывела его в коридор и заставила запереть дверь.
– Не думай, – к Андрюшке вернулась способность мыслить более-менее здраво. – Я не идиот.
Не возьму из них ни копеечки. Мне кровавых денег не надо!
Он ударил себя кулачком в грудь. Саломея не поверила: ни жесту этому, ни словам.
– А видел я, как она их из кабинета выносила. Германа кабинетик. Вон там, свет глаз моих. Пойдешь прямо и снова прямо, а потом повернешь налево. Но лучше не поворачивать, потому что без приглашения моего дражайшего тестя тебе, мне и кому бы то ни было в кабинете его делать нечего. И, значит, что? Лерку пригласили. Рассчитались. За услугу.
Андрюшка проглотил дребезжащий смешок.
– И думай про меня чего хочешь, но я – не такой, как они!
– Тогда зачем ты пришел ко мне?
Он не выдержал взгляда, потупился и смешался, но тут же призвал на помощь маску – у актера, даже самого дрянного, масок в запасе хватает.
– За правды ради! И еще не хочу следующим стать… – Он сглотнул, оглянулся, будто бы опасался, что в этом просторном и тихом коридоре их могут подслушать. – Сначала он бабу заказал. Просто проверить, сумеет Лерка или нет. А потом и меня.
– Мотив?
– Веркино завещание. Ей папаша часть акций подарил. Ну, красивый жест, все равно Верка в акциях ни хренища не понимала. А тут я. Свадьба и все такое. И это… происшествие.
Пот лился по щекам и шее, обильно, как если бы у Андрюшки вдруг разом поднялась температура. Пот пропитывал воротничок рубашки и рисовал пятна в подмышках, и Саломея ощущала запах его – соленый, острый запах страха.
– А потом завещание. Акции мне. С условием, что жениться нельзя.
