Амалия. Книги 12-21

Вы слишком молоды, вот в чем беда. Вы недооценили коварство болезни, а она развилась гораздо быстрее, чем вы думали. Но, конечно, и я тоже хорош… – Главный врач умолк и посмотрел на Уилмингтона, который никак не хотел отпустить руку умершей. Его одутловатое некрасивое лицо было залито слезами.

Мадам Легран стояла рядом с ним и мягко пыталась убедить его разжать пальцы.

– Уилмингтону дадите успокоительное, – распорядился Гийоме, обернувшись к Шатогерену. – Женщинам тоже, остальные – на ваше усмотрение. Что же до вас, Филипп… – он поморщился, – завтра же передайте мне карты ваших больных.

Три смерти подряд – это, знаете ли, слишком. Да!

Шатогерен хотел было напомнить патрону, что две смерти приключились вовсе не из-за болезни и явно не по их вине, но замечание было бы не слишком уместным в данной ситуации, и он предпочел заговорить о другом:

– Пьер, я назначил завтра в десять утра прием графине Эстергази. Если вам нужна моя помощь, я могу перенести встречу с ней.

– Неужели вы убедили ее покинуть виллу? – хмуро спросил Гийоме.

 – По-моему, принимать графиню здесь неразумно, учитывая… учитывая обстоятельства.

– Нет, – покачал головой Шатогерен, – тут все по-прежнему, я должен ее навещать. Я прописал ей успокоительное и снотворное, и, по-моему, они подействовали. По крайней мере, пациентка сказала, что впервые за последние недели смогла спокойно спать всю ночь. Ей снятся какие-то кошмары, но какие именно, она не говорит.

Гийоме пожал плечами.

– Чем дальше, тем больше я убеждаюсь, что заболевание графини – совершенно не наш случай, – устало обронил доктор.

 – Делайте что хотите, Рене, но будьте осторожны. Некоторые безумцы чертовски непредсказуемы.

И он направился к мадам Легран, которая как раз в то мгновение закрывала глаза Катрин Левассер.

«Дорогая Маша, я приехал в санаторий и нахожусь тут уже несколько дней. Твое письмо я получил. Прости меня, что сразу не ответил, – тут на меня навалилось столько разного. Я рад, что с тобой и твоими детьми все хорошо. Из моих окон открывается великолепный вид.

Доктор Гийоме – очень хороший человек, он меня обнадежил…»

Алексей вздохнул и перечитал начало письма. Давно надо было ответить сестре на ее подробное, милое послание, но он все откладывал. Поэт не дружил с прозой и ненавидел писать письма. Его эпистолы выходили сухими, казенными, как перечень полковых лошадей или пушек. Но нынче ночью ему не спалось, и в пятом часу он поднялся. Стихи – Нередин чувствовал – были так же далеки от него, как Южный полюс.