Сжав губы в тонкую линию, он нажимает кнопку на ключах от машины, и дверь багажника поднимается. — Садись.
Я слишком эмоционально истощена, чтобы спорить, поэтому присаживаюсь на край багажника. Анджело стоит передо мной. Мрачно бормоча что-то себе под нос, он подтягивает брюки и опускается на одно колено. Затем, без предупреждения, он сжимает мое бедро.
Святой ворон. Каждый мускул в моем теле напрягается. Я не знаю, чего я ожидала, когда он потребовал, чтобы я залезла к нему в багажник, но не это. Я украдкой бросаю взгляд на его руку.
Она горячая и тяжелая, обжигающая сквозь тонкую ткань моих леггинсов. И если бы она сдвинулась всего на полдюйма выше…
У меня кружится голова. Вместо того, чтобы позволить своим мыслям направиться туда куда не стоит, я сосредотачиваюсь на его плече, пока он другой рукой стаскивает с меня ботинок. Он замолкает и снова садится на корточки. От веселья его губы подергиваются.
— Что? — я огрызаюсь.
Но потом я прослеживаю за его взглядом до своих носков. Они серые, с маленькими оранжевыми тыквами на них.
Мои щеки тут же начинают гореть.
— Скоро Хэллоуин, — бормочу я. — Они праздничные.
— Праздничные, — фыркает он, проводя тыльной стороной ладони по губам, чтобы скрыть улыбку. — Мило.
Мило. По какой-то причине это слово причиняет боль. Я бы предпочла быть раздражающей, чем милой. То, что я симпатичная, помещает меня совсем в другую шкатулку, которую такой мужчина, как Анджело Висконти, не потрудился бы открыть.
Я крепко зажмуриваю глаза. Прекрати это, Рори. Сегодня я уже переступила черту со своим маленьким трюком в море.
Бьюсь об заклад, женщины, с которыми он встречается в Англии, выглядят как супермодели. Бьюсь об заклад, они очень успешны — юристы, врачи, бухгалтеры, и они постоянно носят каблуки, и не только потому, что их заставляют. Держу пари, они никогда не носят мягких носков. Только подвязки и сексуальные чулки."
"От зависти у меня покалывает кожу, когда я смотрю на макушку Анджело. Он кладет руку на другое мое бедро, на этот раз повыше, и снимает с меня второй ботинок.
Когда он снова встает во весь рост, то с отвращением смотрит на грязь у себя на коленях.
— Вот почему нельзя жить в таких дырах, как эта, — ворчит он, наклоняясь, чтобы отряхнуться. — Здесь грязно.
— Ты тоже здесь вырос, — парирую я. — Чем, черт возьми, ты занимался, когда был ребенком?
Выражение его лица мрачнеет, на губах появляется ухмылка.
— Считал дни до того, как я смогу убраться отсюда к чертовой матери.
— Я так и думала.
