Прошелся по кабинету, легкий, стремительный, молодой, остановился на секунду у громадного окна, окинул взглядом простирающийся внизу город, снова пересек по диагонали весь кабинет и, наконец, смог сесть за стол. Потерев тонкими пальцами виски, он похрустел теми же пальцами, как бы переламывая их, и с облегчением откинулся на спинку стула.
— Все ясно, — проговорил он. — Будет денег просить. Ну, что ж, пусть просит.
Пообещаю. А если станет плохо себя вести, обещать перестану.
Странный телефонный звонок прозвучал вечером в кабинете Пафнутьева.
Рабочий день закончился, наступили ранние весенние сумерки, в раскрытую форточку стекал прохладный воздух. Откинувшись на широкую спинку скрипучего своего кресла и закрыв глаза, Пафнутьев пытался лицом ловить свежие потоки воздуха, улыбаясь расслабленно и благодушно. Еще один день окончился, он выжил, только что Вика сообщила по телефону, что зажарила на сковородке кусок мяса размером в две ладони и ждет его с нетерпением.
В этот момент и раздался резковатый в комнатных сумерках звонок.
— Да! — сказал он в трубку. — Слушаю.
— Павел Николаевич? — голос был знакомый, но Пафнутьев никак не мог вспомнить — кто же это? Но телефонный гость сам назвался. — Невродов тебя беспокоит, на ночь глядя. Не возражаешь?
— Всегда рад! — как можно приветливее отозвался Пафнутьев.
— Как жив-здоров? — продолжал спрашивать Невродов, оттягивая главное, ради чего он и позвонил.
— Очень хорошо! — не сбавляя темпа, отрапортовал Пафнутьев.
— Судя по твоему тону, тебя и сновидения посещают самые счастливые, добрые, полные радостных предзнаменований, а, Павел Николаевич?
— Мне снятся большие ласковые собаки, они лижут меня своими розовыми, влажными, горячими языками, трутся об меня своими мордами и по-кошачьи мурлыкают мне прямо в ухо.
— А мне снятся пауки, лягушки, змеи и прочая нечисть, — грустно поделился прокурор.
— Что-нибудь съел и, наверное, плохое? — предположил Пафнутьев.
— Ладно, Павел Николаевич... Мое меню обсуждать не будем.
