Значит, действительно все машины, стоящие на площадке, имели отношение к фирме «Фокус».
— Хорошая работа? — Худолей безошибочно уловил тот момент, когда он мог задать вопрос без риска вызвать раздражение Пафнутьева своей настырностыо.Нравится?
— Катись. Все помню, все знаю и ничего не забываю. Ты что, засомневался?
— Упаси Боже! — в ужасе замахал руками Худо-лей и даже попятился к двери, будто само лишь это подозрение Пафнутьева повергло его в ужас. — Упаси Боже!
— Забери снимки, высуши, отглянцуй... А потом приноси.
Смотри, чтобы пленка не пропала.
— Горько, как горько слышать такие слова, Паша, от человека, которого любишь давно, искренне и преданно, — последние слова Худолей произнес уже в коридоре, по взгляду Пафнутьева поняв, что нельзя бесконечно злоупотреблять его терпением. Осторожно прикрыв за собой дверь, он быстро зашагал по коридору обычной своей походкой — все шаги у него получались разной длины, то он делал рывок вперед, то топтался на месте, а иногда его резко бросало к стене.
Следующим заглянул опер, который посетил налоговое управление. Короткая стрижка, худощавое лицо, натруженные, сухие руки боксера сразу выдавали в нем профессии телохранителя, опера, бандита — что-то в этом роде.
— Что скажешь, Олег? — Пафнутьев показал на стул у приставного столика.
— Все в порядке, Павел Николаевич. В налоговом управлении о фирме «Фокус» самого лучшего впечатления. Налоги платят своевременно, без задержек и опозданий.
— Конечно, — усмехнулся опер, показав ряд железных зубов — видимо, не во всех схватках он одерживал победы, ему тоже случалось пропускать удары.
— Так не бывает, — повторил Пафнутьев еще более твердо.
— Бывает, — поправил опер, — но только у очень уж крутых мошенников.
— Немножко, — улыбнулся опер.
— Приемчик довольно простой... Я вошел к начальнику налогового управления с небольшой сумкой. А в ней магнитофон.
— Неплохо, — одобрил Пафнутьев.
— Когда он ответил на все мои невинные вопросы, я раскланялся и вышел; А вернулся через десять минут. Извинился за оставленную сумку... Ну, и так далее.
— Он сделался белым, как... Как дерьмо.
— Белое дерьмо? — удивился Пафнутьев.
