Общее состояние моего организма — влюбленное! И я, кажется, ко многому готов.
— Вот это уже хорошо, вот это уже по делу! — подхватил Пафнутьев, поймав Халандовского на первых же неосторожных словах. — Именно это от тебя и потребуется.
— Паша, мне страшно... Это не очень круто?
— Для тебя? Аркаша, для тебя есть что-либо слишком крутое?
— Есть, но когда я с тобой, Паша...
— Мы вместе, Аркаша! Мы опять вместе!
— И что... Опять разворачиваем знамена? — спросил Халандовский, и в голосе его прозвучала тревога.
— Да! — закричал Пафнутьев в трубку. — Разворачивай знамена, Аркаша! И не только!
— Паша, — осторожно проговорил Халандовский. — А не хочешь мне сказать, о чем мы с тобой будем говорить при нашей дружеской встрече?
— О жизни, Аркаша. О чем же еще?
— Я жду тебя, Паша. Приходи.
— Буду, — сказал Пафнугьев и положил трубку.
Недолгий разговор с Халандовским придал сил Пафнутьеву, ушли угнетенность, подавленность, он распрямился за столом, в окно посмотрел ясно и твердо, ощутив готовность действовать.
Но первым оказался не звонок, первым пришел Худолей.
Осторожно приоткрыв дверь, он просунул в щель свою тощую, измятую жизнью и пороками мордочку и в скорбном молчании смотрел на Пафнутьева до тех пор, пока тот не поднял голову и не увидел его.
— Входи! — сказал Пафнутьев.
Худолей приблизился к столу, оставляя на полу за собой редкие капли влаги — с мокрых еще снимков падала вода.
— Извини, Паша, я тут нагадил у тебя, — извиняюще пробормотал эксперт.
— Снимки, Паша... Очень хорошие получились снимки... Вообще-то в приличных конторах за такую срочную и качественную работу платят премиальные...
— Я не намекаю, я понимаю, где работаю. Надеяться здесь на что-то не приходится...
— Почему же? Надейся!
— Я действительно могу надеяться? — в глазах Худолея сверкнула робкая искорка зарождающейся жизни.
— Господи! — Худолей подкатил глаза к потолку.
