Бандитский век короток

Весь остаток того дня они с Витькой просидели в ветвях древнего «Ла Фудра» и жевали восхитительную терпкую свежесть.

При этом воспоминании рот маленького мальчика моментально наполнился слюной.

— Держи, — верзила протянул Алёше красивую блестящую упаковку, на которой была нарисована красивая тётя с большими сиськами. Внутри мягкой упаковки угадывалось что-то похожее на большую таблетку.

Недолго думая, Алёша сунул пакетик в рот целиком…

— Открой, придурок! — покатились со смеху старшеклассники. Мальчик надорвал изжёванный пакетик и сунул ему в рот ароматное содержимое, пахнущее ананасом и почему-то резиной…

Обессилевшие от смеха дебилы сползли по стене на заплёванный пол.

В эту секунду дверь распахнулась, и в прокуренный воздух туалетной комнаты ворвался вихрь. Витя Рулев дрался как лев. Он так махал кулаками и так орал матом, что великовозрастные шутники, опасливо поглядывая на него, бочком-бочком двинулись к двери.

Изумленно наблюдавший эту сцену Алёша выдул изо рта большой, красивый пузырь и спросил, рисуясь:

— Что, Витюха, жвачки хочешь?

Виктор некоторое время исподлобья смотрел на него, потом покраснел, побледнел и вдруг захохотал так, что из носа у него выскочила здоровенная зелёная сопля.

— Выплюнь сейчас же, придурок! — с трудом выговорил он между приступами смеха. — Это же гондон! Его знаешь куда надевают!

Когда Гром почувствовал во рту кисловатую прохладу фольги, вкус, который всегда ассоциировался у него с чем-то постыдным и мерзким, он радостно замычал сквозь зубы и старательно заработал стянутыми морозом челюстями.

Эффект действия заморского снадобья напоминал снятый замедленной съемкой взрыв бомбы. Дрогнуло что-то в самой глубине Грома. Медленно вырос где-то между животом и мозгом жаркий шар размером этак примерно с Солнце и продолжал расти, проясняя сознание, выдавливая из тела Алексея смертный сон и холод. А вместе с теплом пришла слепящая ярость.

— Р-разжую, гондоны! — прорычал Алексей, поднимаясь на ноги. Он оглядел пустынный берег в поисках матери, которая вот только что, сию минуту была здесь, неслышно исчезнув за черневшими у самого берега деревьями.

А поземка заботливо замела его следы.

Вода была ржавой и вонючей. И отдавала мочой. Она текла тонкой струйкой из проржавевшей, покрытой слизью трубы и звонко билась о дно подставленной Громом консервной банки.

Только этот одинокий звук да еще редкие стоны мечущегося в бреду Алексея нарушали безмолвие подвала старой пятиэтажки.