Банкир

Если эти трахнутые пролетарии наплодили столько детей, к которым относились как к выблядкам, и часто сами подставляли дочек под «быков» да «зверей» за пару-тройку сотен «деревянных», то какая к ним жалость?.. Когда на Магистра накатывало такое состояние, он быстренько набирал табунок малолеток, с полдюжины, дотрахивался сам до полной одури и нестояния, чтобы потом не думать о бабах вовсе — месяц, два… Если были запойные алкоголики, то он был запойный «тральщик». Умом Магистр понимал, что все это ненормально, и главное — негативно сказывается на здоровье, но повторял время от времени свои «оторванные» кутежи.

Тем более «подстав» опасаться не приходилось: его ребятки наметанным глазом отбирали сучонок прямо у школ, никогда не повторяясь…

«Поймать» его на телку было просто невозможно — казалось бы, чего проще в его возрасте и положении найти себе нормальную женщину лет тридцати — тридцати пяти, без прибамбасов и с любовью, и жить-поживать… Тем более китайцы уверяют, так и здоровья прибавится, и никакой климакс нипочем — живи интересной постельной жизнью до восьмидесяти пяти и в ус не дуй… А если уж «бес в ребро» припрет, всегда можно табунчик выдернуть и «оторваться» для поддержания душевного равновесия… И когда придет черед марки собирать, этим и заняться…

Магистр представил себя в глубоком кресле, укрытым теплым пледом седым старичком, пинцетом тискающим бумажки в кляссере, невольно улыбнулся… И вдруг, неожиданно для себя, вспомнил портрет Сталина в светлой ореховой рамке над этажеркой и понял.

Понял все в себе. Он никогда и не хотел быть Отцом, он хотел быть опером, простым опером, но на службе у Отца, у любого, кто таковым может стать… Самому ему не дано… Если бы такой человек появился… Он, Магистр, влез совсем не в ту лодку, но вынужден теперь грести и грести… И еще он вдруг сразу понял Альбера, его «психоз», его «личную войну» — Альберу не хватало того же или — почти того же…

Стоп! Бессонная ночь давала себя знать — мысли неслись куда-то в сторону и увлекали за собой их «создателя».

Так можно не дожить не только до кресла и пледа, но и до завтрашнего утра! В конце концов, жизнь — борьба, волчья стая, и законов ее никто никогда не отменит! Он вспомнил Гургена вовсе не по своему поводу… Ну да! Герман!

Как-то раз, тоже со стороны, он показал Гургену Германа.