(без) Право на ошибку

Я вообще не спрашивала — зачем? Почему? Боялась, что он сам задумается над этим.

И перестанет приезжать.

Я даже себе таких вопросов не задавала. Никаких вопросов по поводу Миши. Потому что не собиралась ни в чем себе признаваться.

Просто жила здесь и сейчас. Наслаждалась городом, прогулками, радостной и почти здоровой Радой, которой давали не просто отличные прогнозы. Которую уже готовы были выгнать из госпиталя — но я требовала по максимуму всех процедур. Нет уж, она должна была снова родиться здесь, получить две десятки по Апгар и только потом убраться восвояси.

Наслаждалась своей новой ролью, которая уже была не ролью, а мной. Наслаждалась беспокойством и желанием быть рядом, которое демонстрировал Веринский. Он не посягал на мою «честь», хотя честь давно уже дрожала рядом с ним, не навязывался, не давил. Не делал никаких признаний. Он вообще был не из тех, кто много говорит о себе самом или своих чувствах. Или сообщит что-то на самом деле глубоко внутреннее. Молчун и циник, чем и был хорош. Он просто звонил из аэропорта со словами «Я прилетел».

И мы договаривались встретиться в ресторане, или в сквере возле моих апартаментов, или в больнице. Встречались, шутили, гуляли, осматривали достопримечательности. Всегда с Радой, иногда еще и с Томой. Наедине? Как-то об этом не было речи. Может он думал, что я накинусь на него. Или боялся накинуться сам. Ведь притяжение, помноженное на правду между нами никуда не делось. Чуть компенсировалось долгими разговорами ни о чем, из которых всегда лучше узнаешь человека, чем благодаря полноценному интервью. Усталостью и недосыпом, которые мы оба демонстрировали с завидным постоянством. Испанским вином, дегустируемым под испанские же тапасы и устрицы. Легкими и случайными прикосновениями, шарахавшими похлеще молнии. Вниманием к малышке, которая, наконец, перестала быть вещью в себе и демонстрировала искренний, положенный по возрасту интерес к окружающему миру.

Он часто брал ее на руки. Официально — чтобы я отдохнула. Хотя не могу сказать, что натаскалась радости, в условиях наличия Томы и коляски.

Не официально это тоже было похоже на эксперимент. С его стороны.

Я любовалась Веринским с ребенком в руках. Уже без горечи, без боли, что для меня было самой удивительно. Кусала губы, чтобы не лыбиться, как идиотка, и не выставлять вокруг высоченный забор для остальных «Не заходить. Частная территория». Наверное, не было ничего более соблазнительного и умилительного, чем мужчина, выгуливающий младенца.