Всё же бумажки – лишь бумажки. Старалась быть выше этого, не думать и не обижаться на мужа. Мне же с ним повезло…
Так я считала раньше, теперь же с ужасом представляла, что будет с нами.
– Я сам его уложу, – проговорил твердо этот упрямец, вцепившийся в моего ребенка как клещ.
Не отпускал, не давал приблизиться, будто, увидев этот роковой прочерк, тут же присвоил себе сына.
Я пыталась долгие годы представить этот момент истины, но даже не думала, что будет так страшно и больно.
Я не задумывалась, насколько могущественен Гриша и его семья, насколько они богаты и облечены властью.
В голову даже не закрадывалась мысль, что он захочет забрать ребенка. Зачем ему сын? Господи, да это же полный сюр! Черкасов – заботливый папаша? Да не смешите меня!
– Ты не знаешь, как его уложить, ты не…
– Ему что, два года? Я разберусь, – оборвал ее на полуслове.
Он ушел, а я понеслась в ванную, чтобы попытаться привести себя в порядок, умыться, согреть заледеневшие от нервов руки под теплой водой.
Терла их друг о друга, а потом поливала лицо холодной водой, чтобы остудить горящие щеки.
Руки были холодными, а вот щеки пылали. Меня лихорадило и подбрасывало от каждого звука.
Чтобы справиться с нервами, я пошла на кухню и раздобыла пару пакетиков ароматного травяного чая. Заварила один и села ждать Гришу. Не смела заходить в спальню, хотя сдержать порыв было очень трудно.
Наконец отец моего ребенка появился в дверном проеме кухни.
Нахмуренные брови и руки, сложенные на груди, не предвещали ничего хорошего. Он даже не проходил внутрь, буравил меня взглядом, подперев плечом косяк.
– Итак, давай еще раз по пунктам. Тест делать не нужно? Это мой ребенок? Даты совпадают, – припечатывал он каждой фразой, будто забивал гвозди.
– Он твой, – ответила я коротко, дрожа всем телом.
– Почему ты скрыла отцовство? – задал он следующий вопрос, и я сжалась, вцепившись в край стола руками. Отвечать не хотелось, но под проницательным немигающим взглядом врать не было возможности.
– Посчитала, что ребенок тебе не будет нужен. От случайной связи – тем более.
Говорить эту фразу по-прежнему оказалось больно. Только я не понимала, отчего до сих пор испытываю обиду и боль, хотя прошли годы. Когда же меня отпустит?
– Ты могла спросить. Ты обязана была спросить. Ты хоть понимаешь, что приняла решение за ребенка? Никто не имеет права решать за другого человека.
