Боярин

– А чего тут бояться, – отмахнулся он от меня, еще двоих лихоимцев подцепил и наружу потащил, – это же не волки, а люди. Господь им судья.

– А ножики у них знатные, – Рогоз кровь с губ утер, с пола длинный кинжал подобрал и разглядывать его начал. – Пожалуй, себе заберу, – засунул он добычу за кушак.

– Ты почему меч вынать не стал? – Черноризник вернулся за последним ромеем.

– А зачем? – пожал я плечами, подобрал с пола чудом уцелевший кувшин и вылил остатки вина себе в рот. – Нечего благородный клинок о всякую нечисть марать.

– Это точно, – согласился Рогоз и, глядя на меня, слюну сглотнул. – Там глоточка не осталось? – кивнул он на кувшин в моей руке.

– Сейчас, – сказал я и к хозяину харчевни повернулся.

Тот уже начал приходить в себя.

– Уважаемый, – заговорил я с ним. – Не осталось ли у тебя вина, а то в горле у товарищей моих пересохло.

– Да, добрый человек, конечно… – закивал он, скрылся за продранными занавесками и через мгновение появился с полным кувшином в руках. – Пейте, добрые люди.

Рогоз жадно приложился к горлышку, сделал несколько больших глотков, передал кувшин черноризнику и болезненно поморщился.

– Губы защипало, – пояснил он нам.

– Вот ведь нелюди, – сказал Никифор, – рубаху порвали.

– Это ничего, – утешил его старик. – Вернемся в монастырь, девкам отдашь, они тебе ее быстро зашьют. А ты, Добрын, как? – повернулся он ко мне.

– Слава тебе, Господи, – сказал Никифор и вина отхлебнул.

– Что это были за люди? – спросил я у хозяина харчевни.

– Это люди Колосуса-Попрошайки, – ответил он мне.

– Будет тебе, – отмахнулся я от ромея и из кошеля пять монет достал. – Вот серебро. Хватит тебе, чтобы все здесь… – оглядел я разгромленную харчевню, – чтобы все здесь в порядок привести?

– Хватит, добрый человек, – повалился он мне в ноги и хотел сапог облобызать.

– Все, мужики, – сказал я своим и ногу убрал. – Пошли отсюда.

– Добрый человек! – окликнул меня на выходе хозяин харчевни.

– Богом молю! Не жалуйся властям, что я вас, носителей охранных печатей, – показал он на бляху, висевшую на моей шее, – оберечь не смог. Иначе не сносить мне головы.

– Жаловаться не буду. Твоей вины в этом нет. Мы, как видишь, и сами себя оберечь смогли..

Сразу после Перунова дня нам из-за монастырских стен в город выходить позволили.