Боярин

Добрын, – повернулась она ко мне, – кваску мне плесни, а то что-то в горле пересохло.

Нас разбудили еще до рассвета. Под рев длинных медных труб и бой барабанов торжественная процессия вошла в ворота монастыря Святого Мамонта, ставшего нам пристанищем на этой обожженной солнцем земле.

– От такого шума даже мертвый поднимется, – проворчал Никифор, протирая заспанные глаза. – Кого еще там принесла нелегкая с утра пораньше? Прости, Господи, за сквернословие, – привычно перекрестился он и шумно зевнул.

– Сколько раз тебе говорить, чтоб Создателя всуе не поминал? – Григорий отвесил ученику звонкую затрещину.

Мне всегда было смешно наблюдать за этой парочкой. Жердяй за последнее время еще сильнее вытянулся, раздался в плечах, патлы длинные отпустил и бороденкой козлиной похвалялся. При желании он мог бы Григория пополам сломать, но всегда беспрекословно слушался и с готовностью сгибал спину, когда учитель желал отвесить ему тумаков. А так как желание такое у Григория возникало довольно часто, то стоило ему заругаться на нерадивого ученика, тот привычно склонялся перед учителем и смиренно ждал очередной затрещины.

– Погодите-ка своих лупцевать, может, еще силы для чужих сгодятся, – выходя из своих покоев, сказала Ольга.

Она будто и не спала вовсе. Свежая, умытая, в красивом, расшитом скатным жемчугом и витой золотой нитью летнике, покрытая строгим бордовым платном на царьградский манер… казалось, она сошла с одной из икон, которыми богато были размалеваны стены монастыря.

– А вы чего в затрапезе? – взглянула она на нас с Никифором. – Малуша! – обернулась она к спешащей следом сестренке: – Отчего за братом не приглядываешь? – А потом нам приказала: – Ну-ка мухой к себе! И чтоб тотчас, как подобает, все было, – и мы опрометью бросились в келью.

Спустя несколько мгновений мы вышли на монастырское крыльцо. Здесь уже хозяйничал Претич. Он быстро расставил гридней так, чтобы они в случае внезапной опасности прикрыли княгиню, а сам встал чуть в стороне, чтобы не привлекать особого внимания.

Но опасения наши оказались напрасны. Шумная процессия остановилась у подножия крыльца, и вперед вышел ярко разодетый, тучный не по годам, совершенно лысый и безбровый ромей. Он взмахнул жезлом и склонил голову. Трубы еще раз рявкнули и затихли.