Боярин

– Милостью Господа нашего, Иисуса Христа, и апостолов его, рукоположенный Святейшим патриархом Константинопольским, нижайший слуга апостольской Церкви, смиренный раб господина моего, Порфирородного обладателя Багряных покровов пресвятой Богородицы, цесаря Константина, проэдр Василий приветствует тебя, архонтиса русов, – неожиданно тоненьким бабским голоском, совершенно не вязавшимся с его грузным телом, изрек толстяк.

– Как это «проэдр Василий»? – невольно вырвался у меня возглас удивления. – А Анастасий где?

Но толстяк словно и не заметил моего удивления.

Он еще долго перечислял все звания и владения василиса, часто поминая имя своего бога и истово при этом крестясь, пока, наконец, не умолк. Честно говоря, я так и не понял, чего это новоявленный проэдр приперся к нам в такую рань, да еще с музыкантами и целой толпой придворных. Судя по всему, Ольга тоже осталась в недоумении, потому и спросила:

– Так чего же хочет мой Багрянородный брат?

При слове «брат» толстяка передернуло, словно его дубиной по широченной спине огрели, но он быстро взял себя в руки и вновь затянул бесконечную песню, тщательно перечисляя достоинства своего господина и подчеркивая свою рабскую преданность василису.

Все это длилось так долго, что стоящий за моей спиной Никифор не выдержал и тихонько зевнул. За что тут же получил чувствительный тычок в бок от Григория.

«Даждьбоже Пресветлый, – подумал я, – как же в этих заплывших жиром мозгах удерживается такое количество пустых, никому не нужных слов? И ведь не сбился ни разу.

Небось, старался, заучивал, чтобы ненароком чего не пропустить и ничего не напутать…»

– Хорошо, – сказала княгиня, когда Василий замолчал. – Я принимаю приглашение моего Багрянородного брата. Когда состоится смотр?

– О чем это он? – тихонько спросил я Григория.

– Нас на смотр царьградского войска зовут, – так же тихо сказал он.

– Что ж, – обрадовался я, – вот и посмотрим, так ли хороши ратники у василиса, как о них говорят.

– Малуша, – сказала Ольга сестре, – вели Загляде, чтобы снеди и напитков нам вслед послала.

Судя по всему, это надолго.

– Хорошо, матушка, – и Малушка скрылась в дверях.

Сестренка совсем маленькой была, когда Ингварь-волчара матушку нашу, княгиню Беляну, с дозорной башни детинца коростеньского столкнул.

– Знаешь, Добрынюшка, – как-то сказала мне Малушка, – я же ее совсем не помню. Голос только да руки ласковые. А лица, сколько ни стараюсь, припомнить не получается.