Боярин

– Мне бы струну новую… – прошептал Баян, но благодар с почтением принял. – Спасибо за ласку, – вслух сказал.

– Слава Баяну! – кликнул Святослав, и клич его дружина подхватила.

Продолжился пир. Братину ведерную по кругу пустили, потом кто-то хмельным раззадорился да деваху-прислужницу за ляжку ущипнул, а кто-то с очередной чарой не совладал да прямо на землю повалился. А Баян мгновение улучил, мне подмигнул да в сторонку поманил.

– Ты чего хотел-то? – спросил я его, как только мы от пира шумного подале отошли да на бревнышке присели.

– Узнать хотел: правда, что Григория в Царь-городе свои же порешили?

– Свои, да не совсем, – сказал я. – Оказывается, что и среди христиан всякие попадаются.

– Жаль его, – вздохнул подгудошник. – Хороший человек был, хоть и христосик.

– Так ты же сам его смерти желал.

– Так ведь не по собственной воле я вместе с тобой к муромам отправился. Ты вон боярин и княжий сын, а я калика перехожий. У тебя свои долги, а у меня свои.

– Те, что черноризника зарезали, тоже долгами прикрывались.

Ты себя пащенком пса Сварогова почитаешь, а они себя Псами Господними мнили. И что ты тогда, что они теперь не по своей прихоти кровь пускали, а по воле чужой. А именем какого бога суд вершить, разве же это важно? И были, и есть, и будут всегда любовь и ненависть, жажда славы и жажда власти, честь и подлость. Вот только то, что одни Правью считают, другим может Бесправием показаться. Все зависит от того, с какой стороны посмотреть. А люди, они всего лишь люди. Ими и останутся. Как бабушка моя говорила: сын в отца, а отец во пса – вся порода кобелиная. Так ведь, Баян?

Молчал подгудошник, да и что он мне ответить мог. Лишь только гусли свои сжимал, да желваки на его щеках ходуном ходили. Как бы ненароком все зубы себе не стер, а то огрызаться нечем будет.

– И по чью же душу ты на этот раз пришел, Переплутов пасынок? – спросил я его. – Уж не по мою ли?

– Зря ты так, Добрыня, – Баян тронул мизинцем струну на гуслях, и она запела высоко и тревожно. – Может быть, я сюда ради песни заглянул.

Или просто на отчизну потянуло. Ведь как-никак Чернигов мне родина.

– Это ты кому другому расскажешь, авось поверит. Так чего тебе надобно?

Помялся подгудошник, а потом спросил:

– Слухи ходят, что христианка Мала Нискинича из Любича к тебе на подворье…

– И ты туда же! – перебил я его. – Да что вы все? С ума посходили, что ли? Нет отца в Киеве. Ушел он, ясно? Куда ушел, мне неведомо, но ежели не дурак, то и сам догадаешься.