— Ты не знаешь, ее моют?
— Ты с ума сошел, Потапов, — заявила Маруся, — конечно, нет.
Она подняла лоток к носу и осторожно понюхала.
— Господи, она на самом деле пахнет земляникой! Митька, ты ее нюхал?
— Всю дорогу, — он потыкал вилкой в мясо. — Думал, что с голоду помру.
Она взяла ягоду, положила себе в рот и от удовольствия прикрыла синеватые веки.
— Мить, как ты думаешь, если ее положить в холодильник, она доживет до Федора?
— Нет, — сказал Потапов, — не мечтай даже. Ешь. Федору я еще куплю."
"Это было странное заявление, которому можно было придать или невероятно огромное значение, или — никакого.
Маруся никогда не знала, чему стоит придавать значение, и по лицам читать тоже не умела. Кроме того, она все время забывала, что этот человек в джинсах и майке с надписью “1950” не просто бывший одноклассник, невесть как затесавшийся в ее жизнь, а Дмитрий Юрьевич Потапов — “сам Потапов”, министр по делам печати и информации, член правительства, публичная фигура и еще бог знает кто.
Как принято обращаться с министрами, Маруся не знала вовсе.
И красавица Зоя маячила на горизонте, редакторша моднейшего глянцевого журнала, окончившая то ли Гарвард, то ли Сорбонну, неизменная участница всех модных тусовок в Сочи и Каннах. Марусе она всегда казалась упакованной в блестящий полиэтилен, как и ее журнал, продававшийся на развалах то ли за восемьдесят, то ли за сто рублей.
Нет, не могла Маруся “придавать значение” случайно произнесенным потаповским фразам.
Осторожно, по одной, она ела землянику, а Потапов, пристроившийся напротив, поглощал свое мясо, и все это, вместе с тишиной пустой квартиры, в которой никогда не было тихо, с тех пор как родился Федор, было настолько нереально и даже угрожающе, что Маруся решила — нужно что-нибудь говорить.
Но что?
— Скорее бы Алина вернулась, — не придумав ничего лучшего, сказала она. — Так некстати улетела!
Она уже прилетела, но Потапов не стал говорить этого Марусе.
— Мань, если это все о том, чтобы я не приезжал, то хватит.
Мы договорились, что ты отныне говоришь “спасибо, Митя”, а не “пошел вон, болван”.
— Я никогда не говорила тебе “пошел вон”! — перепугалась Маруся. — Просто мне очень…
— Знаю, знаю, — перебил ее Потапов, поднялся и стал мыть под краном свою тарелку, — тебе очень неловко, ты меня стесняешься, и я мешаю тебе тихо проститься с жизнью.
— Вовсе я не собираюсь прощаться с жизнью, — пробормотала Маруся, — я только не понимаю, зачем тебе все эти… хлопоты.
