Бомба для империи

Какая же часть может быть у времени «без срока», иначе у бесконечности? Та же самая бесконечность. Ибо выпускались шлиссельбургские сидельцы только под личную подпись государя императора Александра Третьего. А подпись эта могла не появиться никогда…

Марту поместили в камеру по соседству с камерой небезызвестного Чедрина. Это был тот самый Николай Павлович Чедрин, бывший учитель и участник тайного общества «Черный передел», переведенный в Шлиссельбург из знаменитого Трубецкого бастиона Петропавловской крепости. Тачка, с которой он приехал прикованным из Кары в Петропавловскую крепость, уже не отягощала его рук.

А ум давно уже не отягощал его голову. Потому как сходить с ума он начал в Алексеевском равелине Петропавловки. А после перевода в Трубецкой бастион напрочь лишился рассудка. Он уже не кричал жутко по ночам и не жаловался на огромных пчел, мучавших и жалящих его. Не считал себя английском лордом и Царем царей. И не требовал вмешательства в свою судьбу международной дипломатии. Он был медведем! Начиная часов с девяти-десяти Чедрин ревел и бил кулаками в гулкую дверь. Его было слышно во всей «старой» тюрьме… он даже уже не наводил жути.

Другим соседом Марты оказался еще один умалишенный, Вася Конашевич, добавивший себе еще одну фамилию: Сагайдачный. Тот самый, что вкупе с Николаем Стародворским забили насмерть ломиками начальника Петербургского охранного отделения подполковника Судейкина. Раньше, как только он сделался больным душевно, Конашевич-Сагайдачный занимался изобретениями, строительством дворцов и мостов и написанием прошений и записок на имя государя императора, едва ли не каждодневных.

Теперь, будучи сумасшедшим со стажем, Конашевич начинал утро тем, что громко пел песни. Вернее, одну и ту же песню собственного сочинения, начинающуюся словами:

Далее шли следующие слова:

Следующие три куплета были еще более фривольного содержания, если не сказать, порнографического, и все это повторялось снова и снова, причем так громко и таким убедительным тоном, что в голове непроизвольно возникали картинки, иллюстрирующие текст песни.

От всего этого: рева медведя-Чедрина, гулкого эротического пения Конашевича-Сагайдачного, стонов онанирующего раз пять-шесть на дню заключенного Протопопова и нервических выкриков «Долой гнилое самодержавие!» каторжанина Похитончука волосы вставали дыбом и мороз продирал кожу – привыкнуть к этому было невозможно.

Через неделю, проведенную в одиночной камере, Марта попросила себе ножницы.