Восточно-азиатские степи…
Теперь он был там. Это произошло гораздо быстрее, чем он предполагал. Время… Он не мог точно определить, в какое время он попал, ведь эти безбрежные степи не менялись на протяжении многих столетий. Теперь многие из этих степей распаханы. У Натаниеля было такое чувство, будто он оказался в очень отдаленном времени.
И поскольку он знал, в каком году все происходило, у него возникла уверенность в том, что он попал в нужное ему время.
Его внутренний взор искал… Юрта. Много юрт.
Поселение. Тотемы?… Да, рога яка.
Он попал в нужное место!
Прав был Руне: он, как и Хейке, был способен на это!
Руне помнил тот день, когда Тан-гиль убил свою мать. Но у Руне был тогда уже другой хозяин, поэтому он мало что мог рассказать о самом убийстве.
Натаниелю было известно, что убийство это произошло во время весеннего жертвоприношения. Поэтому ему легко было сориентироваться, чтобы выбрать нужный день и нужный час.
Но не успел он отправиться туда, как его вывел из транса голос Руне.
И он с трудом вернулся к действительности.
«Мы хорошо потрудились, Люцифер и я, — передал ему Руне. — И обнаружили нечто важное».
«Что же?»
«Мы выследили Шаму, который, как известно, не является фаворитом Люцифера. И когда мы прижали его к стене, он признался, что Тан-гиль никогда не пил воды зла! И то, что он сам утверждает это, просто-напросто ложь!»
«Неужели? Но как же ему удалось стать таким могущественным?»
«Ты ведь помнишь, Шире достаточно было всего несколько капель.
То же самое было и с Тан-гилем. И только когда он выпьет черной воды, он станет действительно опасен».
«Вот оно что… — сказал Натаниель. — Это частично дает ключ к загадке. Я всегда удивлялся, зачем ему нужно пить черную воду дважды!»
«Мы тоже. Поэтому мы и заставили Шаму во всем признаться».
«Хорошо, буду иметь это в виду. Спасибо!»
Голос Руне исчез, и Натаниель мог продолжать. Ему понадобилось некоторое время, чтобы вернуться в степное поселение. И вот он опять увидел юрты.
На этот раз он чувствовал себя увереннее. Он знал точно, в какую юрту ему войти.
Тан-гиль был там. Восьмилетний, потрясающе красивый мальчик — если судить с чисто внешней стороны. При более же близком рассмотрении обращало на себя внимание совершенно бесчувственное, ледяное выражение его прекрасных глаз, и лицо его казалось крайне отталкивающим, поскольку на нем явно было написано презрение к праву на существование всех остальных.
