Натаниель поднялся. Стало уже почти светло, так что он теперь ясно различал черты лица непрерывно орущего Тан-гиля — если только можно говорить о лице применительно к нему. Старикашка был вне себя и кричал, как помешанный: «Отдай мне кувшин!» — так что у Натаниеля звенело в ушах.
Сначала Натаниелю тоже пришлось кричать, чтобы его голос был слышен, и он выложил старикашке все, что было ему известно, сообщив при этом, что сам находился тогда в юрте и видел все собственными глазами. Он сообщил также, что об этом давно было уже известно другим.
Сначала они старались перекричать друг друга, но постепенно перешли почти на шепот.
И, еле слышно, но совершенно отчетливо, Натаниель произнес:
— Ты увидел в глазах своей матери не гордость за тебя. Ты увидел нежность.
Тан-гиль онемел. Уставившись на Натаниеля, он разинул рот так, что виден стал его черный омерзительный язык. И пока до него доходило, что к чему, Натаниель сказал:
— Я знаю, чего не хватало в твоем колдовском зелье. У тебя не было никакой защиты против любви!
Запрокинув голову, Тан-гиль заорал в яростном бессилии, обращая свои вопли к небесам.
Но Натаниель словно и не слышал его душераздирающих криков.
— Успокойся, — холодно произнес он. — Чего ты так испугался? Уж не думаешь ли ты, что я намерен любить тебя? Отвращение — слишком слабое слово для выражение тех чувств, которые я испытываю к тебе. И я не понимаю, почему они выбрали меня…
Перестав орать, Тенгель Злой уставился на Натаниеля своими серо-желтыми, горящими глазами.
Он попытался швырнуть молнию в Избранного, но у него ничего не получилось.
«Он ослабел, — изумленно подумал Натаниель. — Ослабел, услышав простые слова о нежности его матери по отношению к нему!
Как же он, должно быть, меня теперь ненавидит!
Я должен продолжать, невзирая ни на что, даже если я и не испытываю к нему никакого сочувствия — да, на это я не способен, и нашим предкам это должно было быть известно!»
— Твоя мать любила тебя, — сказал он, желая тем самым спровоцировать Тан-гиля на дальнейшие уступки.
— Вовсе нет, — пропищал Тан-гиль неожиданно тонким голосом. — Она ненавидела меня, она ежедневно била меня, пинала ногами.
Натаниель почувствовал что-то вроде сострадания к ребенку Тан-гилю.
— Бедный маленький мальчик… — вырвалось у него.
Действие его слов оказалось совершенно неожиданным. Тан-гиль скрючился, он хватал ртом воздух, как при удушье, и если бы собаки не держали его за обе руки, он наверняка повалился бы на землю.
