— Ну, тогда похвально… Забота о близких — это в какой-то степени искупает… Но все же некоторое образование получили, я слышал? Фаддеич говорил, вы учились в школе девять лет…
— Да, ваше сиятельство, — кивнул Савельев.
— И историю изучали?
— Конечно.
На вялом лице князя впервые появилось некоторое оживление, он даже приподнялся, полусидел теперь, опираясь на спинку дивана. Блеклые голубые глаза вспыхнули живым интересом:
— А вот скажите мне, Аркадий Петрович… Что там в ваших учебниках исторических пишут о нас? С лейб-кампании? Помнят ли?
Савельев прекрасно помнил, что в этом столетии в ходу самая неприкрытая и грубая лесть, и потому произнес с наигранным восторгом:
— Ну как же, ваше сиятельство! Целая глава в учебнике отведена, с цветными иллюстрациями.
Лейб-кампания… — он изобразил лицом еще больший восторг: — Слава России… Иначе никто и не относится… Велико ваше свершение, ваше сиятельство, я и думать не мог, что доведется воочию увидеть одного из тех славных героев, кои поименно указаны…
Князь напоминал сейчас кота-мурлыку, которого чешут за ушком, предварительно от пуза напоив сливками.
Он даже прикрыл глаза, на лице играла мечтательная, гордая, глупая улыбка. Савельев мысленно хохотнул. В том-то и обстоит горькая ирония истории, что ни один из этих трехсот восьми витязей — ну буквальным образом ни один! — не оставил после себя ни малейшего полезного следа и решительно ничего для России не сделал…
Открыв глаза, князь протянул с наигранной скромностью:
— Экое преувеличение, право слово… Неловко даже… Ну, пошли, скрипя снегом, ну, возвели матушку на престол…
— Ваше сиятельство…
— Да ладно уж, будет вам меня навеличивать, — сказал князь томно.
— Я вам разрешаю. Зовите уж Федором Федоровичем. Значит, намерены помогать по торговой части?
— Да, Федор Федорович. Именно в этом качестве Василий Фаддеевич меня на службу и пригласил.
Князь поморщился:
— Васька человек верный, однако невежествен в науках, аки полковая лошадь. Что вы хотите. Чего еще иного ждать — серость провинциальная армейская. Ать-два, скуси патрон, сыпь порох на полку… — он продолжал чуточку жалобно: — Беда с ним, Аркадий Петрович, сущая беда: коммерцию блюдет исправно, но вот рассказать толком о научных и иных свершениях вашего столетия решительно не способен.
