Он зажал трубку коленями, чтобы полностью закрыть микрофон, и потянулся к внутреннему телефону, который тоже выходил на городскую линию, если набрать 8.
– Настасья? – торопливо проговорил он. – Ты можешь приехать ко мне в прокуратуру? У Параскевич-старшей что-то срочное. Хочу, чтобы ты тоже послушала. Оперативка? Ах ты, дьявол, я и забыл. Так когда? К двум? Ладно, я ее на два часа приглашаю. Да, Настасья, ты Светке позвони, Касьяновой. Она сильно ругается. Нет, не убьет, она в курсе твоих неприятностей. Все, пока.
До двух часов дня Константин Михайлович должен был успеть переделать многое – провести назначенные допросы и очную ставку, закончить обвинительное заключение по одному делу и сформулировать вопросы экспертам по другому, а также написать бумагу о продлении срока предварительного расследования по сложному делу о тройном убийстве и подписать ее у прокурора. Неплохо было бы еще и поесть, но времени уже не оставалось. Возвращаясь в свой кабинет без пяти два, он увидел Настю, сиротливо сидящую в коридоре рядом со свидетелями и потерпевшими, вызванными к другим следователям, чьи кабинеты находились рядом.
– Давно ждешь? – спросил он, отпирая свою дверь.
– Давно, – ответила Каменская каким-то усталым и безразличным голосом.
Константин Михайлович обернулся и поглядел на нее более внимательно. Под глазами глубокая синева, кожа не белая, как обычно, а серовато-прозрачная.
– Что с тобой? Болеешь? Грипп подхватила?
– Переживаю, – коротко ответила она.
– Из-за Исиченко?
– Да.
– Испугалась? Или вину чувствуешь?
– И то и другое.
– Это ты напрасно. Ты что, давила на нее? Угрожала?
– Да бог с вами. Она пришла и прямо с порога заявила, что хочет признаться в убийстве Параскевича. Я ей не поверила, стала задавать уточняющие вопросы, затем попросила написать все собственноручно. Она была абсолютно спокойна, не плакала, не кричала, даже, по-моему, не нервничала.
– Кто-нибудь был при этом? Свидетели есть?
– Нет, но я записывала весь разговор на магнитофон.
"
"– И на магнитофоне все именно так, как ты мне рассказываешь? Тихо, спокойно, без истерики, слез и запугиваний?
– Можете послушать.
Она вытащила из сумки кассету и протянула Ольшанскому.
– С собой носишь? – усмехнулся он, забирая кассету и засовывая ее в ящик стола.
– Знала, что вы будете спрашивать. Так лучше уж сразу дать вам послушать, чем три дня доказывать, что я не верблюд, не дура и не сволочь.
Голос ее подозрительно зазвенел.
