– Ну, тихо, тихо, ты что, в самом деле, – успокаивающе произнес следователь. – Ну-ка возьми себя в руки, сейчас эта курица придет. Ты же знаешь, я тебе верю, я тебе всегда и во всем верил, даже в те давние времена, когда мы еще ссорились и дулись друг на друга. Параскевич уйдет – и мы с тобой вместе послушаем, что рассказывала Исиченко. Водички налить?
Настя молча кивнула, сжимая крепче зубы, чтобы не дать волю слезам. Сегодня утром на Петровке она успела поймать несколько косых взглядов, брошенных в ее сторону, и поняла, что разговоры уже идут, и весьма активно.
Событие само по себе из ряда вон выходящее, а тут даже не скоропостижная смерть, а самоубийство. О чем это говорит? Да о том, что Каменская довела несчастную женщину. Сегодня ей уже пришлось написать объяснение и выдержать не самый приятный разговор с генералом. Хорошо, что Колобок-Гордеев пошел с ней к руководству, в его присутствии ей было не так тяжело.
– С вами, Каменская, мы живем как на пороховой бочке, – говорил генерал.
– Вы только-только вылезли из одного служебного расследования и тут же угодили во второе. Если вы будете приносить нам одно чeпe за другим, нам придется подумать над вашим трудоиспользованием.
Хорошо еще, что Ольшанский не сомневается.
Галина Ивановна Параскевич снова опоздала, на этот раз на пятнадцать минут. Лицо ее было злым и надменным, словно она явилась в стан врагов на переговоры.
– Вчера ко мне явился некий журналист и попросил рассказать о Лене, о его жизни и его книгах.
Я поинтересовалась, чем вызвано внимание к моему сыну. И вы знаете, что он мне ответил? Оказывается, у Лени осталось несколько неопубликованных рукописей, и его вдова продает их издателям за баснословные деньги. Одну рукопись она продала за двадцать пять тысяч долларов, другую – за тридцать пять. И есть еще неcколько. Полагаю, она их продаст еще дороже.
Ольшанский молчал, терпеливо ожидая, когда Галина Ивановна перейдет к главному.
– Вы можете себе представить? – продолжала та. – Она собирается наживать капитал после Лениной трагической смерти.
Она наживается на его имени.
– Я не понимаю, почему вы пришли с этим ко мне, – спокойно ответил следователь. – Вы видите в этом какую-то связь с убийством вашего сына?
– А вы не видите? – вскинулась Параскевич.
– Нет. Я не вижу.
– Очень жаль. В таком случае придется вам открыть глаза. Леня был мягким, интеллигентным мальчиком, он вообще никогда не думал о наживе, корыстные мотивы были ему чужды.
