– Вот так! Что ни рожа, то Сирожа!
Вдруг резко прижал ее к себе:
– Лиля… Я скучал без тебя.
– Не здесь! – Она испуганно отстранилась. – К тому же мне надо бежать. В управление культуры. Проводи меня, пожалуйста, до машины… Герман, – Лиля с порога обернулась к рыбке, – не скучай тут без меня, я скоро!
Около машины Арефьев приобнял ее за плечи, попытался поцеловать, но Лиля мягко отстранилась с обещающей, нежной и в то же время смущенной улыбкой – и уехала.
Герман смотрел вслед взглядом собственника – голодным мужским взглядом.
Они и не заметили, что за ними наблюдает высокий молодой человек с папкой в руках.
В папке лежала его пьеса, которую он нес завлиту театра."
"Это был тот самый драматург, пьесу которого так хвалил Герман Арефьев. Тот самый, который «жил у нас по соседству», как сказала о нем Лиля.
Тот самый Сергей Морозов…
Он все видел. И все понял.
Подошел к Арефьеву.
– О! Серега! – фамильярно воскликнул тот.
– Что у тебя с ней? – спросил Сергей.
– Что? – ухмыльнулся Арефьев. – А тебе что за дело? Может, я в нее влюблен? – произнес он шутовски, и Сергей еле сдержался, чтобы не впечатать кулак в эту шутовскую физиономию.
Он знал Германа еще по Москве и считал его в самом деле талантливым, даже блестящим актером, однако его всегда раздражало, что актерство для Арефьева не профессия, так сказать, а образ жизни. Герман Арефьев играл всегда, везде, каждое его слово, каждый поступок были игрой, он играл ложь и правду, искренность и игру… Он все играл! Сергею казалось, что его жесты и мимика, уместные и впечатляющие на сцене, в жизни выглядят безумно пошлыми и неестественными.
Его всегда смешили женщины, которые увивались за Арефьевым, видя благородного и романтичного храбреца в пошляке и неврастенике. И вот теперь он видит Лилю… Лилю в его объятиях, Лилю с этой странной улыбкой, которой улыбается женщина лишь тому мужчине, которому она принадлежала!
Она принадлежала этому актеришке?!
Десять лет, минувших после того дня, как примчался к ней в загс и понял, что потерял ее навеки, Сергей Морозов старался забыть Лилю.
Не мог – но, несмотря на все свои страдания, решил не вмешиваться в ее жизнь.
Она сама выбрала себе такую жизнь – в которой на нашлось места ему. И вот теперь, увидев, как влюбленно она улыбается этому талантливому пошляку, он потерял голову.
– А как же муж? – спросил, едва сдерживая ярость. – Она же замужем.
– Ну да, – небрежно пожал плечами Герман, – есть у нее какой-то муж. Комсомолец! Но мы ему ничего не скажем.
