Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Провинциал, о котором заговорил Париж

 — Свободна, очаровательна и богата… Да, и богата… Последнее немаловажно…»

Читателю не стоит слишком пристрастно судить нашего гасконца за эти мысли — в те ушедшие времена даже для благородного дворянина считалось вполне приличным и естественным искать в женщине источник не одного лишь обожания, но и вполне земных благ, от выгодной женитьбы до приятно отягощавших карманы камзола туго набитых кошельков. Таковы были нравы эпохи, а юный гасконец был ее сыном.

— Она здесь впервые, — продолжал Планше. — Все эти дни ждала некоего дворянина, который как раз сегодня прискакал откуда-то издалека.

— Лет тридцати, черноволосого?

— С застарелым следом от пули на левом виске?

— Совершенно верно, сударь.

— В фиолетовом дорожном камзоле и таких же штанах, на испанском жеребце?

Д'Артаньян понятливо кивнул. Смело можно сказать, что его времена были ничем другим, кроме как чередой нескончаемых заговоров и политических интриг, принявших такой размах и постоянство, что их отголоски регулярно докатывались и до захолустной Гаскони.

Все интриговали против всех — король и королева, наследник престола Гастон Анжуйский и вдовствующая королева-мать Мария Медичи, кардинал Ришелье и знатные господа, внебрачные потомки Генриха Четвертого и законные отпрыски титулованных домов, англичане и испанцы, гугеноты и иезуиты, голландцы и мантуанцы, буржуа и судейские. Многим порой казалось вследствие этого, что не быть замешанным в заговор или интригу столь же неприлично, как срезать кошельки в уличной толчее и столь же немодно, как расхаживать в нарядах покроя прежнего царствования. Эта увлекательная коловерть могла привести на плаху либо в Бастилию, но могла и вывести в те выси, что иным кажутся прямо-таки заоблачными. Излишне уточнять, что наш гасконец, твердо решивший пробить себе дорогу в жизни, был внутренне готов нырнуть с головой в эти взвихрённые и мутные воды…

И он подумал про себя, что судьба, наконец-то, предоставляет желанный случай, — вот только как прочесть ее указания, пока что писанные неведомыми письменами?

Белошвейка в карете парой

— Это все, что тебе удалось разузнать?

— Все, ваша милость, — пожал плечами Планше.