Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Провинциал, о котором заговорил Париж

Новоиспеченный слуга, кашлянув, позволил себе осведомиться:

— Вы, ваша милость, должно быть, военный?

— Ты почти угадал, любезный Планше, — сказал д'Артаньян, — во всяком случае, в главном. Я еду в Париж, чтобы поступить в мушкетеры его величества… или, как повернется, в какой-нибудь другой гвардейский полк. Наше будущее известно одному богу, но многое зависит и от нас самих. А потому… Скажу тебе по секрету, что я намерен взлететь высоко и имею к тому некоторые основания, как подобает человеку, чье имя вот уже пятьсот лет неразрывно связано с историей королевства.

Он готов был и далее распространяться на эту всерьез волновавшую его тему, но вовремя подметил тоскливый взгляд Планше, прикованный к остаткам трапезы. На взгляд бедного гасконского дворянина, там еще оставалось достаточно, чтобы удовлетворить голодный желудок — и на взгляд Планше, очень похоже, тоже. А посему, оставив высокие материи, д'Артаньян озаботился вещами не в пример более прозаическими, распорядившись:

— Садись за стол, Планше, и распоряжайся всем, что здесь видишь, как своим.

Планше не заставил себя долго упрашивать, он проворно уселся и заработал челюстями. Д'Артаньян, заложив руки за спину, задумчиво наблюдал за ним. С набитым ртом Планше промычал:

— Ваша милость, у вас будут какие-нибудь приказания?

— Пожалуй, — так же задумчиво сказал д'Артаньян. — Пожалуй… Ты, как я понял, уже не первый день здесь?

— Целую неделю, ваша милость.

— И успел ко всем присмотреться? Обжиться?

— Здесь, в гостинице, остановилась молодая женщина, — сказал д'Артаньян, решившись. — Голубоглазая, с длинными светлыми волосами. Ее, насколько я знаю, называют миледи… Полчаса назад она стояла на галерее, на ней было зеленое бархатное платье, отделанное брабантскими кружевами…

— Ну как же, ваша милость! Мудрено не заметить… Только, мне кажется, что она не англичанка, хотя и зовется миледи.

— Интересно, ты-то откуда это знаешь? — спросил заинтригованный д'Артаньян. — Ты же не англичанин?

— А я умею по-английски, — сказал Планше.