Д'Артаньян — гвардеец кардинала. Провинциал, о котором заговорил Париж

 — И, будьте так любезны, покиньте немедленно мой дом, где ваше пребывание, согласитесь, является не вполне уместным… Господа мушкетеры не двинутся с места и уж, безусловно, не станут ввязываться в драку…

— Ну да, им не привыкать, — сказал д'Артаньян.

— Сударь, не вынуждайте меня кликнуть лакеев… — зловеще-тихо произнес де Тревиль. — Не знаю, что за игры вы ведете, но участвовать в них я не намерен. Если вам так уж приспичило быть убитым, пусть это произойдет где-нибудь в другом месте…

— Что ж, это вполне справедливо, — сказал д'Артаньян ему в тон и вежливейшим образом раскланялся со всеми тремя.

 — Примите мои уверения в совершеннейшем к вам почтении… и не сочтите за обременительный труд передать мое восхищение очаровательной белошвейке по имени Мари Мишон… Это касается вас, господин Атос… Впрочем, если мое поручение возьмется выполнить господин Портос, я не буду в претензии. Всего наилучшего!

— Минуту, любезный д'Артаньян, — сказал Атос. — Относите ли вы себя к поэтическим натурам?

— По вкусу ли вам изящная словесность?

— Черт возьми, да! — сказал д'Артаньян.

 — Особенно мне по душе «Декамерон» синьора Боккаччио, хоть он и написан не рифмами…

— Прекрасно, — сказал Атос. — В таком случае, душевно вас прошу, озаботьтесь в ближайшее же время отыскать в Париже какого-нибудь рифмоплета — их тут полно, берут недорого — и закажите ему красивую, прочувствованную эпитафию на собственную могилу. Разумеется, если считаете, что обычной эпитафии вам будет недостаточно. Только умоляю вас, не медлите…

— Когда мы встретимся с вами вновь, любезный Атос, — сказал д'Артаньян, кланяясь, — вы поймете, что вам самому следовало бы воспользоваться тем, что вы предложили мне… Честь имею, господа!

Он раскланялся и вышел, решив не испытывать далее судьбу.

На сей раз он миновал приемную и двор гораздо быстрее, без дипломатических ужимок.

Лишь оказавшись на улице, он трезво подумал, что в одночасье нажил себе чересчур уж могущественных врагов, в то время как друзей поблизости по-прежнему не наблюдалось.

Но гасконец ни о чем не сожалел, наоборот, был доволен собой, как только может быть доволен беарнский недоросль, богатый лишь бравадой и не научившийся по молодости лет беречься опасностей. Удручали его даже не внезапно нажитые враги, а то, что одна из дорог, по которой он намеревался было шагать к успеху и карьере, оказалась совершенно непроходимой…

Но разве эта дорога была единственной?

— Что же, — проворчал себе под нос д'Артаньян.