Декстер в деле

В общем, я уселся и принялся за пончики, и уже почти доел один, когда Чатски наконец посмотрел на меня.

— А, привет. Что нашел?

Я передал ему чашку кофе и два пончика. Кофе он сграбастал правой рукой, а крюк продел в отверстия пончиков.

Потом зажал кофе между колен и пальцем подцепил крышку. Пончики болтались у него на крюке — так он от них и откусывал.

— Гмм, — прочавкал Чатски. — Не успел поесть. Ждал, когда Дебора позвонит, думал к вам приехать пообедать…

Он опять откусил пончик и стал жевать в тишине, изредка прихлебывая кофе.

Я воспользовался этой возможностью доесть свою порцию. Дальше мы просто сидели и смотрели на Дебору, как будто это была наша любимая телепередача. Время от времени какой-нибудь аппарат вдруг странно щелкал, и мы оба одновременно дергались. Но ничего не менялось. Дебора так и лежала с закрытыми глазами, дыша тяжело и прерывисто, словно Дарт Вейд ер под аккомпанемент кислородной маски.

Прошел по меньшей мере час. Чатски не плакал, однако выглядел измученным, серым и вообще хуже, чем обычно.

Хуже было, только когда я спас его от того типа, который отхватил ему руку и ногу. Да я и сам, наверное, смотрелся не особенно, хотя меня это обычно не волнует. Если честно, я вообще редко о чем беспокоюсь; планирую — да, забочусь, чтобы все шло как нужно в особые вечера отдыха, но беспокойство — это ведь скорее эмоциональное занятие, нежели рациональное.

Сейчас, как ни странно, Декстер волновался, и этому оказалось на удивление легко научиться. У меня получилось сразу же: еще чуть-чуть — и ногти буду грызть от беспокойства.

Разумеется, она поправится. Поправится ведь?

Слова «судить пока рано» постепенно приобретали более зловещий смысл. Можно ли им вообще верить?

Наверняка существует какой-то порядок, стандартный медицинский протокол, процедура уведомления ближайших родственников о том, что их любимый человек умирает или вот-вот станет овощем. Надо начать с предупреждения, с того, что что-то может пойти не так, что «судить пока рано», а потом, постепенно, выложить им, что все окончательно, навсегда стало «не так».

Но разве нет закона, требующего от врачей говорить в таких случаях правду? Или это все сказки?

Существует ли вообще правда, в медицинском смысле? Я ничего не понимал в этом совершенно новом для меня мире, который мне уже заранее не нравился. Что бы ни было в нашем случае «правдой», о ней «судить пока рано», оставалось только ждать… Я, на удивление, до сих пор и не представлял себе, что это так сложно.