"
"— Умеренно, дитя мое! Привязанность детей к родителям очень сильна в первые десять лет жизни, но постепенно она слабеет. И это правильно. Так и должно быть. Остается лишь симпатия, нежность, забота. Я повторю тебе то, что сказал Бран: рано или поздно твоя мама умрет.
Патрик сделал паузу, но на этот раз девочка лишь прерывисто вздохнула.
— Даст бог, это случится не скоро, — мягко добавил он. — Мы все уйдем в свой срок, Фани. Представь, какое огромное горе причинит близким наш уход, если их любовь будет так же огромна, как твоя сейчас.
Мы оставляли бы за собой, умирая, выжженное поле тоски, горя и страха перед жизнью. Разве этого ты хочешь для тех, кого любишь, дитя мое?
Девочка украдкой вытерла слезы и помотала головой:
— Я буду учиться справляться со своими чувствами, святой отец.
— Все мы учимся, милая. Поверь мне, быть бессильными заложниками собственных страстей — незавидная участь.
— Кроме вас.
— Что?
Фани поднялась и теперь смотрела на него сверху вниз. Она отчего-то разом стала выглядеть очень взрослой — Патрик даже не успел проанализировать этот неожиданный эффект.
— Кроме вас, святой отец. Ведь вам не нужно учиться не испытывать любви. Вы уже всё умеете. Вы не любите нас — так говорит мама. Оберегаете, учите, заботитесь. Но не любите по-настоящему.
Голос ее, обычно сиплый, вдруг зазвучал четко и звонко.
«Враждебность!» — безошибочно определил Патрик. Враждебность, горе, страх, тоска по архетипическому отцу — настоящего-то она практически не помнила, — и острое желание прикосновения.
Патрик мог пойти ей навстречу, мог обнять девочку, но не стал этого делать.
— Твоя мама совершенно права, — сказал он и тоже поднялся. — Именно по этой причине я всё ещё рядом с вами спустя столько лет.
«Надо было добавить, что в этом нет моей заслуги. Меня таким создали».
Патрик разложил одеяла на полках и потёр лоб движением, давным-давно подсмотренным у прапрадеда Фани.
Он начал разговаривать с собой около полувека назад и сперва решил, что это свидетельство подступающей деградации.
Однако со временем, видя, что больше никаких свидетельств регресса нет, священник пришел к другой мысли: окруженный людьми, он всего лишь копирует их привычки. Его адаптационные способности были невероятно высоки, куда выше, чем у любой другой модели, за исключением разве что Учителей. Но Учителей после войны не осталось.
«Очеловечиваюсь», — поставил Патрик себе неутешительный диагноз. Достаточно вспомнить собственную реакцию на убежище.
Бункер его ошеломил.
