Дети белой богини

Ну не вышло, не повезло, так кто ж осудит? Я мол, не Горанин! Это с Горани-на спрос особый, он ведь супермен! Ну а мне пря­таться не за кого. Мне только вперед и выше. Ска­жи, как? У меня крыльев нет, как у Бэтмэна. Мама-папа не подпирают, как некоторых. А от меня ждут суперменских подвигов. Я несчастный человек...

- Хватит милостыню-то выпрашивать, Гора!

- Вот и ты, за что ты меня так ненавидишь?

- Ненавижу?

- А как же тогда объяснить, что вот уже не­сколько месяцев ты планомерно разрушаешь мою жизнь? Пакостишь мне, под монастырь подво­дишь.

Даже Аглаю зацепил! Аи, Серафимовна, аи, умница! Нашла-таки способ! Честный, доб­рый Зява! А если я вдруг скажу, о чем просила меня Маша? А если я... Сашка, ты что?

У Завьялова вдруг перед глазами все поплы­ло. Он покачнулся, рука заскребла по скатерти. Колени задрожали, во рту пересохло.

- Попить… дай...

- Сейчас, сейчас, - засуетился Герман и плес­нул в стакан минералки. - На вот, выпей. Уло­жить тебя?"

"- Да... наверное... Что-то в сон клонит.

- Это после водки. Ты ж слабенький.

- Косой... Он убил Машу.

- Да, он это сделал.

- А где он... сейчас?

- Я же тебя сказал, в доме напротив. Прячет­ся в сауне.

Красивое лицо Германа было прямо над ним. Говорил он мягко, словно бы уговаривал. Или на­поминал.

- Я ведь... обещал. Что убью. Зачем в тюрь­му... Что это со мной?

- Тебе надо лечь. Здесь, на диване.

- Как... тогда?

- Как тогда. Погоди, я тебе помогу.

И Герман уложил его на диван. Потом принес подушку, теплый плед.

Сон еще не пришел, было странное ощущение присутствия в этом мире и при этом сознание полного отсутствия. Как в пер­вый месяц после ранения. Вид сверху, с высоты, откуда все, как на ладони. Видел, что Герман плес­нул в стакан желтоватой жидкости, выпил махом. И тут только понял, в каком состоянии Горанин. Нервничает. Все это было игрой: спокойный, уве­ренный тон, жалобы на несчастную жизнь. Ах, какой актер! А на душе кошки скребут. Перед ним непростой выбор, и решение тоже надо принять непростое.

Герман начал убирать со стола остатки еды и грязную посуду. Движения его были мелкими, суетливыми, несвойственными такому крупному мужчине.

- Саша, ты спишь? - отчетливо произнес он, обернувшись.

Завьялов хотел ответить, но язык не слушал­ся. Глаза начали слипаться. Горанин подождал, потом негромко сказал:

- Ну вот и хорошо. Так и должно быть. «Неужто снотворное?» - мелькнула мысль. В кармане куртки лежат лекарства, там и пузырек со снотворным.