Дети белой богини

- Садись, - попросил Горанин. И сам уселся за стол, на место главврача.

- Что, разговор будет долгим?

- Ты, должно быть, хочешь узнать подробно­сти?

- О том, как убил свою жену? Думаешь, меня это порадует?

- А ты по-прежнему язвишь. Это хорошо. - Герман вздохнул. - И все-таки сядь, Саша.

Он присел на стул, вытянул ноги и немного расслабился.

- Разговор будет без протокола, - сказал Гер­ман. - И без диктофона. Только ты и я. Ты зна­ешь, сумасшедших в нашей стране не судят. Ко­миссия сделает заключение о твоей невменяемо­сти в момент совершения преступления.

Вернее, преступлений. Ибо разбитая машина, витрина и Косой также на твоей совести. Дело закроют вви­ду того, что обвиняемый уголовной ответствен­ности не подлежит. Я не знаю, сколько времени ты проведешь в клинике. Может быть, год, мо­жет, и два. Это все, что я могу для тебя сделать. По-моему, я вину свою искупил целиком и пол­ностью.

- Какую вину?

- Ведь это я в тебя стрелял.

В голове Завьялова зазвенело. И словно изда­лека, эхом повторилось: «.

..Это я в тебя стрелял». Какая-то Вселенская Глупость!

- Не понял. - Он откинулся на спинку стула, словно хотел быть, как можно дальше от Гора-нина.

- А ты думаешь - Косой? Помнишь, про щен­ков? - (Щенки? Какие щенки? Те самые? Алек­сандр еле заметно кивнул: помню). - Так вот ты для меня то же самое. Лучше бы ты умер тогда. Но ты не умер. Выплыл. Понимаешь, я не мог допустить, чтобы ты все разрушил. Я с таким тру­дом, год за годом, шел к этому. Двадцать лет!

Двадцать, Саша! Ступенька за ступенькой пар­нишка с Фабрики, из простой рабочей семьи ка­рабкался наверх.

Университет, диплом юриста, следователь дознания, потом хорошая должность в прокуратуре, особняк в Долине Бедных, перс­пектива сделать блестящую карьеру. Все у меня было на мази. И только ты мне мешал. А я ведь предупреждал. Неоднократно. Помнишь наш пос­ледний разговор, в апреле, перед тем, как ты очу­тился в больнице? Я просил тебя не мешать. По-хорошему просил. Уговаривал.

- Но я, кажется, всегда уступал, - пробормо­тал Завьялов.

- Ты всегда лез на рожон, Саша, — грустно сказал Герман. - И в тот вечер тоже. Зачем по­лез, куда тебя не просили? Мое терпение, зна­ешь ли, имеет предел. Я вернулся, взял писто­лет и когда ты стоял на крыльце, выстрелил. Попал. Не понимаю: рука, что ли, дрогнула? А добить не смог. Директор рынка и его жена, ра­зумеется, сказали, что стрелял Косой. Да и ты в этом не сомневался. Я так надеялся, что в боль­нице ты умрешь...

Он хотел что-то сказать, но не смог.