Дети ворона

Шурка уже не помнил, как давно он здесь. На него сошло спокойное равнодушие. Шурку уже не беспокоило, как там Таня: выбралась ли она из парадной, нашла ли тетю. Как, кстати, звали тетю? — не мог вспомнить он. Лера? Эра? И не стал вспоминать дальше: да ну ее. А затем мысли о Тане пропали совсем.

Иногда как будто луч пробивался внутрь. Случалось это по утрам. В голове возникали картины. Мужчина в пальто прутиком чертит на снегу автомобиль. Папа? Какая-то женщина лежит на диване, укрылась пледом. Мама? Лица не видно из-за бахромы.

Но их вели на завтрак. И после серой вороновой кашки и серого воронова хлеба тревога исчезала, воспоминания тоже: как будто вынули занозу.

Ровно тикали дни и ночи. Стучали иглы.

Пока не случилось вот что.

Был ужин. Плакат со стены сердито напоминал: «Когда я ем, я глух и нем». Между рядами сновали поварихи с кастрюлями.

Где-то в коридоре словно выстрелил визг. Стук ложек умолк. Головы поднялись как одна. Даже поварихи остановились.

— Укусила, гадина! — визжал голос Носатой.

— Всем сидеть! — приказала Тумба.

С линейкой в руке она ринулась в коридор на помощь. Дверь осталась нараспашку.

Приближался шум, топот, пыхтение. Шурка увидел, как Тумба и Носатая протащили мимо упиравшуюся девчонку.

Сердце у Шурки упало: Таня! И страшно забилось вновь: нет, не Таня.

Волосы девочки были наполовину выхвачены машинкой. Торчали клоками.

— Это ошибка! — кричала, извиваясь, девочка. — Я не враг! Я пионерка! Мой папа не враг! Не враг! Я напишу товарищу Сталину! Ошибка! Пустите меня!

Тумба и Носатая изо всех сил старались ее удержать, перехватывая то за руку, то за ногу. Со стороны казалось, что все трое танцуют какой-то дикарский танец.

Крики делались всё тише, вот уже одно эхо было слышно в коридоре. Всё смолкло.

Опять поплыли мимо колпаки поварих, кастрюли, перехваченные под ручки полотенцами.

— Слышали?! — воскликнул Шурка. — Зоя? Митя? Аня? Слышали?

И вдруг уставился на стол: кусок хлеба исчез. Не может быть! Шурка повертел головой.

— Ты!.. — воскликнул он.

Рядом Зоя-Нинель изо всех сил работала челюстями, щеки ее ходили ходуном, а взгляд, которым она ответила Шурке, был виноватый, испуганный. И Шурка осекся. Девочка торопливо проглотила украденный хлеб. Шурка уставился в стакан с мутным чаем.