Девятный Спас

Из-за деревьев выехала нарядная повозка, которую тащила весёлая лошадка с разноцветными лентами в гриве. Василиска соскочила, побежала навстречу. Возница остался на облучке, помахал Илье рукой. А Стешки нынче не было. На её месте сидел какой-то парнишка, Илье незнакомый.

«Что ты смолкнул, милый?»

Ни полслова ей в ответ:

Он глядит на лунный свет,

Девочку, лишившуюся матери в самый день своего рождения, очень долго не крестили. Её отец, князь Матвей Минович Милославский, всё будто ждал чего-то.

Не то наущения Божьего, не то явления покойницы супруги, утопшей княгини Авдотьи Львовны. Наконец, когда дольше тянуть уже стало невмочно, родитель велел крестить младенца по святцам, на какой день выпадет. Выпало на Василису Египетскую.

Когда ребёнок, наконец, обрёл имя, уже стояла зима. Внутридинастийная смута утихла, в царстве-государстве восстановился порядок. Власть теперь крепко держали Нарышкины, благоверная правительница Софья осталась без правительности, при одном лишь благоверии: уселась в монастыре, как девке-царевне и надлежало бы с самого начала.

Её родичи Милославские позабились в щели, тише воды, ниже травы.

Матвею Миновичу к тишине да нижине было не привыкать. Он с рождения был человек робкий, смирный. Сидел часами у птичьих клеток, слушая, как высвистывают соловьи, дрозды и канарские воробьи, а превыше всего на свете обожал подпевать на клиросе в сельской церкви высочайшим голоском — иной раз неверно, но кто ж его княжеской милости на такое указал бы?

А более всего не любил князюшка споры, раздоры, всякие свары.

Чрезвычайно расстраивался от них душой и даже желудком. Все дворовые знали, что перечить и упрямствовать не надо. Господин со всем согласится, а после потихоньку шепнёт прикащику, и строптивца-упрямца в сей же день продадут куда-нибудь за тридевять земель, так что никто его больше не свидит. Знал Матвей Минович, что бессемейная продажа — грех и на Руси не в обычае, но очень уж неприятно становилось видеть невежу, что посмел его расстроить.

После падения рода Милославских и тёмной гибели жены к природной тихости князя прибавилось еще одно качество: крайняя боязливость.

Под горячую руку его, вслед за более заметными родственниками, вызвали в Тайный приказ и расспросили по делу Софьи. Пытать не пытали, только прикрикнули. Однако Матвею Миновичу этой острастки на всю жизнь хватило.

В столице с тех пор он ни разу не был.