Девочка, которая пила лунный свет

Сян помнила, как забиралась в самодельную кровать, прижимала руки к груди и молилась, чтобы звезды послали ей сон без кошмаров. Молитвы ее так и не были услышаны. Она помнила, как рыдала в матрас, который промокал от ее слез. И помнила голос по ту сторону двери. Тихий, сухой, шелестящий голос, который шептал: «Еще. Еще. Еще».

Сян поплотнее завернулась в плащ. Ей не хотелось замерзнуть. И вспоминать ей тоже не хотелось. Она потрясла головой, изгоняя из нее мысли, и стала спускаться по склону горы. Прямо в облако.

ИЗ ОКНА БАШНИ безумица видела, как ведьма бредет меж деревьев. Ведьма была далеко – очень далеко, – однако взгляд безумицы, если дать ему волю, проникал до самого края мира.

Умела ли она так видеть до того, как обезумела? Да, пожалуй. Просто не замечала этого своего умения. Когда-то она была преданной дочерью. Потом – влюбленной девушкой. Матерью в ожидании первенца, считающей дни до его появления на свет. А потом все рухнуло.

Безумица обнаружила, что знает очень многое. То, чего никак не могла знать.

В ее безумии мир представлялся ей усеянным блестящими осколками и маленькими драгоценностями. Человек роняет монетку и не может найти, но ворона без труда выхватит ее из пыли. Знание по сути своей было блестящей драгоценностью – ну а безумица была вороной. Она пробивалась, дотягивалась, собирала и копила. Она знала так много. Знала, например, где живет ведьма. Если бы безумице удалось надолго уйти из Башни, она бы с закрытыми глазами нашла путь в ее дом. Она знала, куда ведьма уносит детей. Знала, как живут люди в тех городах.

– Как поживает наша пациентка? – каждое утро на рассвете спрашивала Старшая сестра. – Какие печали гнетут ее бедную душеньку?

Старшая сестра была голодна. Безумица чувствовала ее голод.

«Никакие», – могла бы ответить она, если бы пожелала. Но она не хотела говорить.

Печали безумицы много лет служили пищей Старшей сестре. Много лет узницу глодал хищный зверь. (Пожирательница Печали – это знание однажды пришло к безумице невесть откуда.

Она никогда не слышала этого названия прежде. Она добыла его так же, как добывала все остальное, – потянулась сквозь трещину мира и выудила эти два слова.) Много лет она молча лежала в своей камере, покуда Старшая сестра упивалась ее печалью.

Но однажды печаль ушла. Безумица научилась запирать ее, запечатывать другим чувством. Надеждой. И сестра Игнация ушла голодной.

– Умно придумала, – прошипела сестра, стиснув серые губы в узкую линию. – Заперлась, значит.