До последнего солдата

— Продержусь, выслужусь, докажу! Глядишь, медальку дадут. А то и орден. Но это твое дело. А что касается меня…

— Генерал обещал мне за эту операцию Звезду Героя, — невозмитимо посвятил его Беркут.

— Ах вот оно что?! Тогда, конечно, наплевать тебе на судьбу какого-то ефрейторишки.

— Если действительно наградят, — распилю и половину золотой звезды отдам тебе, — вальяжно произнес Беркут, откинувшись на спинку сиденья.

— Ну да, ты можешь позволить себе даже такие шуточки.

— Я очень редко шучу, ефрейтор Арзамасцев, — жестко парировал капитан.

— Особенно когда мне хамят. И вы напрасно считаете, что у меня железные нервы. Я сейчас же могу вывести вас, поставить лицом к борту и самому себе скомандовать «Пли!». Но прежде, чем сделаю это, скажу вам вот что: знаете, что меня больше всего терзало, когда я находился в этом своем месячном плену? Конечно, и выжить хотелось, и было страшно умирать от голода. И расстреливали меня, да все как-то неудачно…

— Расстреливали его «неудачно»! — иронично ухмыльнулся Арзамасцев.

— Но больше всего я терзался от сознания, что другие парни воюют, а я вынужден сидеть в лагере под охраной вонючих тыловиков и дрожать, ожидая, чем вся эта история кончится. И как я завидовал тем, в чьих руках было оружие. Как я им завидовал! Даже самому необученному солдатику, с непристрелянной трехлинейкой и вечно размотанными обмотками — завидовал. Потому что у него все же есть эта самая трехлинейка, и через час-другой его поднимут в атаку. А я вот броситься в атаку уже не смогу.

Бросаться же на лагерную колючую проволоку — презренное самоубийство, способ спасти самого себя от страха. А тут — смотрите сколько врагов! На каждом шагу. Их тьма, этих врагов, и вы сражаетесь вместе со всеми. На своей земле. Так чего, какого дьявола вам еще нужно?

— Говоришь ты красиво. Но больше всех славы в этой войне мне не нужно.

— Не волнуйтесь: нам с тобой ее и не достанется, — устало вздохнул Беркут, вновь переходя на «ты». — Вот пулю какого-то накачавшегося шнапсом Ганса — это в любое время, хоть сейчас.

Кстати, вон они.

— Точно, — вмиг забыл о своих обидах Арзамасцев. — Одна, две, кажется, три машины…

— Ну и божественно. А ты спрашиваешь, зачем мы здесь, — как-то сразу оживился капитан. Ожидание, припудренное исповедью Арзамасцева, уже начинало угнетать его. — Только затем, чтобы истреблять врагов наших, вот мы зачем! А врагов, как видишь, несчитанно.

Андрей вышел из машины и перебежал к пулеметчикам.