До последнего солдата

Даже сейчас, в темноте, видно было, что шинель его в двух местах прошита пулями.

Рядом, в снежный занос, что-то мягко шлепнулось, но прежде чем Беркут понял, что это, он схватил гранату не за ручку, а просто за металлическое тело, швырнул назад и тут же упал, прикрывая телом голову раненого. К счастью, граната взорвалась под кузовом машины, разнеся борта на мелкие щепки, и только это спасло его от града осколков.

Капитан был на полпути к «воротам» плато, когда боец умолк, и тело его сразу же как-то странно потяжелело.

Упорство, с которым он вырвал раненого буквально из рук фашистов и теперь уносил из-под огня, было единственным, чем он мог «наказать» сейчас ефрейтора, демонстративно, в присутствии нескольких красноармейцев, отказавшегося подчиниться его приказу.

— Теперь отдохни, капитан, а я поговорю с этими германцами эфиопскими на свинцовом языке своей ярости! — услышал он долетевший сверху, с каменного щита плато, спасительный голос Мальчевского.

— Божественная мысль, сержант. Поговори, а я действительно передохну.

Через несколько минут стало ясно, что все уцелевшие германцы обошли плато и растворились в фиолетовой темноте зимней ночи. Но и после этого Беркут еще с полчаса не отводил своих бойцов, и даже прикидывал, не прочесать ли «по тихому» окрестный перелесок, чтобы уже окончательно отбить у немцев желание наседать на его редеющий гарнизон.

Капитан полулежал на койке, прислонившись спиной к промерзшей стене, ледяную сырость которой ощущал даже через сукно шинели. Он устало смотрел на дверь, обреченно ожидая, когда она откроется и очередной гонец сообщит еще одну безрадостную весть. Какую именно — это уже не имело значения. Все вести, которые ему приносили в эти дни, были одинаково безнадежными и повевало от них порохом и смертью.

Беркут чувствовал, что плечи его уже сцементировал обжигающий холод, понимал, что нужно оторваться от стены, но все та же обреченная усталость сковывала его волю, мешая поступать так, как подсказывал рассудок.

Иногда он закрывал глаза, и ему грезился огромный заснеженный гребень амурского берега, высившийся недалеко от дома, где прошло его детство, и он, совершенно обессиленный, долго, упорно поднимается к его гребню, словно альпинист — к заветной вершине.