До последнего солдата

— Ну, знаете, за такие высказывания… Любой энкаведист… Это уже под протокол.

— Слушайте вы, «протокольщик», — хрипло остудил его Андрей. — Ваша фамилия, кто вы и откуда? И живо, не то я тут же пущу вас в расход, как вражеского агента. Особо доверенного. И Бог мне судья, поняли?

— Понял-понял, — сразу поостыл задержанный, и рука его как-то сама собой выпала из-за борта. — Я… я ведь и не скрываю. Упаси бог. Лазарев, Иван Никодимыч.

— Лазарев. Ясно. Откуда родом? Откуда и куда идете?

— Местный я. Из Подкаменки. Село здесь рядом.

По карте видно, — вдруг зачастил Лазарев, поняв, что своей «особой доверенностью» должного впечатления на командира гарнизона он не произвел. А шлепнуть тот горазд. Именно как лазутчика. — До войны был районным уполномоченным по кусту. Какое-то время бригадирствовал в колхозе.

— Почему «какое-то»? — вдруг захотелось Беркуту придраться к его словам. — Сняли, небось еще и судить должны были.

— Скажем так: перевели на другую ответственную работу, это под протокол.

— Божественно.

Какие же у вас секреты? Что-то важное выведали у немцев?

— Да кабы у немцев, кабы у немцев… — доверительно приблизился тот к Беркуту. — Тут за своими — нашенскими не углядишь. Чтобы, значит, потом, когда опять оперуполномоченный наш появится, все под протокол, как полагается…

— Так что, что там у вас? Список неблагонадежных составили? Я спрашиваю: список приготовили? На стол его, быстро!

— Но я не имею права. Только оперуполномоченному.

— В роли уполномоченного здесь я. Особо уполномоченного.

С минуту Лазарев растерянно смотрел на Беркута, не понимая, с кем это свела его судьба и почему капитан так бездумно ведет себя. Затем отвернулся, но все же Беркут заметил, что он прощупывает полу ватника, а потом, вспоров подкладку, на удивление долго извлекал — не извлекал, а святодействовал! — свою бумаженцию.

— Здесь неблагонадежные из двух сел, — протянул ее капитану.

— Тридцать девять человек. Но из тех, самых-самых, которые в прямом услужении у немцев.

— Ну что вы?! Полицаев я даже не заносил.

Те — само собой, особым протоколом. Они от суда не уйдут. А эти притихнут, трудоднями колхозными откупятся и будут поживать себе, как ни в чем не бывало.

— Почему же вы не отдали этот список кому-либо из «особистов», когда в села эти вошли наши?

— Так ведь не успел. Тот, старый список, пожелтел весь, а новый… пока уточнял да расписывал «заслуги» каждого, пока переписывал начисто — немцы вас и… потеснили. Однако на сей раз, кумекаю, потеснили ненадолго.