Как сделать, чтобы она, до предела моя, принадлежала мне ещё безраздельнее. – Будем гулять по ночному Риму, слышишь, детка? А потом поедем в Милан или куда захочешь. Я куплю тебе новое красное платье. Только не мечтай, что снимешь его сама. Я порву его в каком-нибудь переулке вместе со всем, что на тебе будет. И куплю новое и… чёрт, его тоже порву… — сглотнул, ещё раз вдохнул у её шеи.
Порвал бы не только платье: дурацкий свитер и лосины, что были на ней сейчас. Желание было одно – раздеть её. Смотреть на неё, нагую, касаться её языком, пока не выгнется мне навстречу, не задышит часто и сбивчиво.
Раздвинуть её ноги и вылизать лепестки плоти, терпкую влагу и трахать. Трахать до беспамятства, топя самого себя в ней, в болоте её глаз."
"В джинсах стало невмоготу тесно. От греха подальше, выпустил её руки. Оттолкнулся от сиденья и, вернувшись за руль, завёл двигатель. Но машину с места не тронул. Открыл бардачок. Где-то тут была оставленная Фимом пачка сигарет. Помогает же это дерьмо кому-то успокоить нервы. Может, и мне поможет.
Курева я не нашёл, только бутылку выдержанного виски, сделал глоток и швырнул обратно. Даже со связанными руками вернуть кресло в прежнее положение Стэлле труда не составило. Уверен, были бы они связаны у неё за спиной, она проделала бы это с лёгкостью.
— Видишь… Видишь, Алекс, что такое молчание. Понял наконец? – заговорила она тихо, глядя в лобовое стекло. — Молчание — худшее, что только можно придумать. – Повернулась ко мне. – Молчание, Алекс. Тишина между нами. Ты бы мог сказать мне, что мы с Надией должны уехать.
Мог бы сказать про свою эту Динару и…
Моя усмешка заставила её осечься.
— И ты бы села в самолёт?
Стэлла стиснула пальцы. Не села бы. Она знала это лучше меня.
— И что дальше? – уже на выдохе. Повела кистями, посмотрела на них, потом на меня.
— Лучше тебе не знать.
Она хмыкнула. Чему, хрен её знает. До питомника осталось всего ничего, на исходе были последние минуты, когда мы могли не прятаться за масками.
— Единственное, о чём я тебя прошу, Берта, доверяй мне.
— Тебе или Сильверу? – очень тихо, не сводя пристального, достающего до самого нутра взгляда.
— Для Берты существует только Сильвер, — ответил таким же. Дотянулся и провёл пальцами по её волосам. Она так и смотрела на меня. – Всё, что у нас с тобой есть, Волчонок, есть здесь и сейчас.
— Здесь и сейчас у нас нет ничего, — возразила она.
— Кроме нас.
— Кроме нас, — повторила, растянув тишину ещё на несколько пронзённых навязчивым пением птиц секунд.
