Зайдя в детскую, я наткнулся на сидящую возле кровати Еву.
До того, как я появился, она читала сказку, но остановилась прямо на середине предложения. Толстая, размером с пару старых бестолковых энциклопедий книга лежала на её коленях, а она смотрела на меня. Смотрела в упор, хотя нас разделяла целая комната. Надия заёрзала на постели и подползла к краю. Висящая на рулевом колесе в изголовье плюшевая змея неожиданно ожила и упала на подушку.
— Пап, ты обещал, что мама вернётся, — прозвучал голос дочери в образовавшейся тишине.
– Когда она вернётся?
Не ответив ей, я продолжал смотреть на Еву. Глаза у неё были карие, только ощущение складывалось, что это всё та же топь. И похрен, что увяз в ней не я.
— И Горошина, — Надия сползла на ковёр. – Пап, ты так и не сказал, кто такая Горошина.
— Горошина? – эхом прошептала Ева.
Её губы так и остались приоткрытыми, а топь глаз сгустилась. Проклятье, Надька!
Не подозревая, что только что сделала, дочь подошла ко мне. Весь вечер она провела с няней в саду.
Посиделки за накрытым в честь похорон её матери столом не входили в список развлечений для четырёхлетнего ребёнка. Моя бы воля, я бы послал все эти церемониалы куда подальше. Но сделать это было бы ошибкой. Условности стоило соблюсти хотя бы в свете того, что средь окружения Серафима им уделяли больше внимания, чем они того стоили.
— Папа, — потянула она меня за штанину. – Почему ты всё время молчишь? Мама куда-то делась, ты злой и молчишь…
Пришлось силой заставить себя отвести взгляд от сестрицы Стэллы.
Подняв Надьку на руки, я отнёс её обратно на постель. Поставил, поправил рукав её сорочки и, забрав у Евы толстенный сборник сказок, глянул на разворот. Одну страницу занимал напечатанный крупными буквами текст, с другой была иллюстрация. Стоящая на палубе пиратского корабля девушка в узлом завязанной под грудью рубашке и кожаных штанах.
— Мало похоже на принцессу, — усмешки не вышло.
— Это Селена, — пылко возразила Надия. – Она храбрая и добрая. И она как мама.
— Как мама?
— Да, — всё с той же пылкостью. – Она никогда не сдаётся.
Откуда этой малявке было знать, что такое «никогда не сдаётся», я не имел понятия. Да и какая разница, если её гениальной и до предела простой правоты это не меняло. Стэлла не сдаётся. Никогда. И это ещё одна причина из множества прочих, чтобы гордиться тем, что она – мать моей дочери. Дочери и Горошины.
— Давай выйдем, — кивком указал я Еве на дверь.
Ева встала, не сказав ни слова.
