Черт, Зареченский, ты меня понимаешь.
Михаил понимал. И Никиту понимал.
– Он сказал, что потерял невесту в результате теракта.
– Он звал меня замуж, но я не спешила с ответом.
– Как всё запутано.
– Безумно, Миш. Получается, что я – это вовсе и не я. Я не могу вернуться к своей старой жизни, а в новой… кто я тоже непонятно.
– Ты – моя жена.
В глазах Насти промелькнула растерянность, и они увлажнились. Она хотела высвободить и вторую руку, но Михаил не позволил.
– Прекрати, никуда я тебя не отпущу.
– Почему? – она восприняла его слова буквально.
– Я же не та Настя, к которой ты привык. Я видела фотографии. Настя, та, она другая. Я никогда не смогу быть такой. Она ухоженная, идеальная. Прическа, макияж, одежда. Единственное, что мне нравится – белье. Никогда раньше не любила кружевные шортики, а теперь от них в восторге. Я пытаюсь соединить воедино ту себя и тот образ жизни, к которому вынуждена была привыкнуть за эти недели, и у меня голова кругом. Плюс…
Она не договорила, Миша оборвал её, подавшись вперед, чтобы заглянуть в глаза, быть, как можно ближе.
– Я люблю тебя.
Настя растерянно моргнула, в первую секунду до конца не осознав, что услышала.
– Именно ТЕБЯ. Только ТЕБЯ.
Настя ещё раз моргнула, даже ротик от удивления приоткрыла.
– Меня?
– Да, Настя. Ты так удивилась…"
"Он не хотел, но в его словах невольно промелькнула легкая горечь. Он впервые в жизни произнес эти слова женщине – Дина не в счет – и натолкнулся на столь странную реакцию. И следом за горечью пришло желание бороться.
Желание во что бы то ни стало услышать в ответ заветные три слова.
У Насти свободной была одна рука, и девушка, всхлипнув, зажала рот рукой, а потом неуклюже попыталась подняться. У Михаила всё оборвалось внутри. Вот и признался.
Внутри всё захолодело, но он твердо решил – сейчас отпустит Настю. Нельзя настаивать, удерживать. Прошло слишком мало времени. Но как её отпустить… снова… Он не представлял.
И ошибся. Потому что Настя, приподнявшись, кинулась к нему, как можно было броситься в объятия другого человека, имея между их телами преграду в стол и выпирающийся живот, расплющить который не представлялось возможности.
Лишь ощутив на себе теплое, прерывистое дыхание Насти, коснувшееся его шеи, и, почувствовав на себе её руки, лихорадочно цепляющееся за его плечи, он выдохнул сквозь сжатые губы, не замечая лавину облегчения, что обрушилась на него. Он тотчас обнял жену, стараясь максимально крепко прижать к себе.
– И я… Черт побери, Миша, и я тебя люблю.
