— Ты залезла туда, пустила кровь и очистила, — сам не понимаю, что несу, но слова откуда-то рождаются, сами выходят наружу, как вскрытый гнойник, — Ты не простишь, я знаю. Даже спрашивать боюсь. Сам себя понять не могу. Шесть лет жил ничего не зная, коркой обрастал, а вы с Дашкой ворвались и шкуру с меня сняли. Я словно еще раз в душе побывал, под горячей водой, снова сварился да облезлой кожи.
— О чем ты говоришь? — удивляется Рита и ведет тонким пальчиком по моим губам. Беру ее руку, целую эти белые пальцы с тонкими синими венами.
— Мне было пятнадцать... — начинаю и рассказываю ей все.
То, что сказала тогда мать у могилы отца, как я поверил ей и затаил злобу на Смирнова. То, как почти сварился живьем, не осознавая боли от горячей, почти как кипяток воды. Как потом кричал, когда с меня сдирали повязки, пропитанные вонючей мазью. Как обрастал новой кожей, которая постоянно чесалась и зудела. Как расчесывал себя снова в кровь, не мог терпеть этот зуд по всему телу. Умолчал об одном, признание Агафонова, что он убил отца Риты.
Не сейчас, не сегодня признаваться в этом.
— А что потом? — из глаз Риты текут слезы, и я вытираю их подушечкой большого пальца. Потом целую, собирая губами."
"Ругаю себя, нашел время рассказывать о своем детстве, ей нельзя волноваться.
— Потом, долгие беседы с психологом, которая убедила меня, что все проходит и это пройдет, — усмехаюсь я, — Только что-то и где-то повернуло не туда и я рос зверенышем, затаившимся, злым на всех. Даже после того, как ушел тогда из вашего дома на следующий день после свадьбы, я упивался своей местью.
Шел и говорил сам себе «Свершилось, я отомстил, я молодец!». Тогда еще не знал, что твой отец умер в тот день. Потом, посмеялся, типа «Собаке, собачья смерть». Каким дураком я был!
— А что изменилось? — робко спрашивает Рита, — Когда?
— Когда Дашка рыдала у меня на груди, стало так больно, будто узел внутри, крепко завязанный, лопнул. Я потом несколько дней ходил, дышать не мог свободно. Мне воздуха не хватало. Я еще не понимал, что Дашка, моя дочь, что ты рядом, но уже ломался весь, рассыпался на осколки.
Такая ломка была, что метался из крайности в крайность, то хотел тебя вышвырнуть опять из своей жизни, так как ты делала мне больно, то хотел смотреть на тебя часами и не отпускать. Я был, как собака с костью и сам не ел, и других кусал, кто близко подбирался.
— А сейчас? Что происходит с нами сейчас? — спрашивает Рита и я притягиваю ее к себе, оборачивая в одеяло, словно в кокон.
