Голос был сорван уже давно, но сейчас говорить не требовалось – все равно грохот канонады забивал пространство, если можно назвать пространством тесную кабину с пятью членами экипажа: с ним – командиром танка, командиром орудия, механиком-водителем, заряжающим и радистом-пулеметчиком.
Движение далось Юрию с трудом, потому что сразу заныло, застучало в раненом легком, выдувая воздух из тела. Он несколько раз глубоко вздохнул, еще больше перекрывая себе приток кислорода – дышать в танке было решительно нечем.
Механик-водитель Кудрин перебросил рычаг, направляя тяжелую машину в проулок между руинами:
– Так точно, вправо, товарищ старший лейтенант.
Юрий не мог слышать Кудрина, но знал, что тот всегда отвечает вслух, когда надо и когда не надо. Привык за годы учительства.
Тяжело сглотнув, Юрий припал к панораме, напряженно отслеживая каждое движение противника. Командир танка работает как циркач: сам наводит, сам стреляет, командует заряжающим и механиком-водителем, по радио связывается с танками взвода.
Навел на цель – нажимай сапогом на голову механику: огонь! Бывало, обрывая голосовые связки, кричишь: «Бронебойным, осколочным, бронебойным»…
Звякают боками отстрелянные гильзы, в башне нечем дышать от пороховых газов, мотор ревет.
Гаубица напротив дома снова выплюнула снаряд. Фасад пошатнулся в агонии и стал медленно оседать, превращаясь в кучу обломков, из которых с поднятыми руками стали выползать фрицы.
К вечеру их мотострелковая бригада полностью овладела пригородом Шмаргендорф, сделав привал в старом парке с разбегавшимися в стороны широкими аллеями.
Гусеницы танков перемалывали кроны деревьев, сбитые выстрелами. Торчали вверх обломки стволов, там, где когда-то была клумба, зияла глубокая воронка, на самом краю которой спиной вверх лежал убитый немецкий солдат.
Разминая ноги, Юрий упруго выскочил на еще теплую броню танка и посмотрел в направлении Берлина. Свежий весенний ветерок приятно холодил разгоряченное лицо, обдувая щеки и волосы и принося с собой запах гари.
Далеко за городом по темному небу металось малиновое зарево, прошитое огненными трассами выстрелов. Несколько часов отдыха – и снова в бой.
«Вот, папочка, и конец войне. Знал бы ты, сколько крови и слез… Хотя ты знаешь, и видишь, и не раз спасал меня», – подумал Юрий.
– Командир, спускайся, – оборвал мысли голос заряжающего, – я жратву принес.
– Не жратву, а ужин. Сколько тебя, Ефремов, учить можно? А еще собираешься в пединститут.
