– В институте я армейский лексикон в запас отправлю. До следующей войны, – сказал Ефремов.
– Тьфу на тебя, одной войны на столетие хватит… – Юрий сделал паузу, – нет, на тысячелетие! Надо фашистов так разбить, чтоб никто никогда в мире и мечтать не смел даже смотреть в нашу сторону.
Котелок в руках Ефремова источал густой аромат лаврушки и мяса, от которого немедленно потекли слюнки.
Юрий соскользнул вниз, сразу почувствовав, как земля дала резкий крен на сторону. Он усмехнулся: за день так в танке наболтаешься, что твердь кажется непривычной.
Но ничего, осталось еще немного, еще чуть-чуть. Дойти бы до Берлина, посмотреть, как над Рейхстагом полощется красное знамя, а потом поехать во Францию и разыскать Таню. Юрий знал, что последнее невозможно, но мечта о встрече с Таней была той спасительной ниточкой, за которую он держался все прошедшие годы.
И сразу в груди заныла тревога: как она там, жива ли? Из памяти в который раз выплыл день, когда однажды ночью повернулся ключ в замке и в тишине раздались осторожные шаги, словно кто-то ступал по хрупкому льду.
Танин приезд он помнил до мелочей, перебирая в памяти каждое драгоценное мгновение. Ее руки, губы, волосы, быстрая улыбка, глаза, которые в момент волнения становились черными, почти агатовыми.
А сколько за предвоенные годы было написано писем! До войны Юрий слал их на Танин парижский адрес, не указывая отправителя, опуская в почтовый ящик как в полынью. Неужели ни одно письмо не дошло?"
"Он принял из рук Ефремова горячий котелок.
Зачерпнув желтоватый рис с крупинками черного перца, жадно отправил ложку в рот и только потом поискал глазами, куда бы присесть. Взгляд уткнулся в поваленный дуб толщиной в несколько обхватов.
– Товарищ старший лейтенант, здесь есть скамейка. Мы с ребятами уже брезент натянули, – жарко зашептал над ухом радист-пулеметчик, совсем молоденький малец, только что прибывший на замену убитому Квасову.
– Спасибо, Сережа, я тут посижу, а вы с ребятами покемарьте, пока есть свободная минутка.
Времени в обрез.
– После войны отоспимся, – белозубо засмеялся Сережа, – у меня сна ни в одном глазу. Как подумаю, что скоро Берлин, – плясать хочется.
Как будто подслушав Сережину идею, совсем рядом переливисто заиграла гармонь, с лихим посвистом выпуская мелодию сквозь разорванные мехи. И хотя музыка по парку разлеталась веселая, на душе вдруг стало светло и грустно, как бывает в конце изнурительного пути, выбравшего все силы до последней капли.
