И хорошо, потому что время от времени возвращался озноб, и тогда пальцы начинали мелко трястись, за ними и руки, и ноги, и…
Тьеринг меня обнимал и ложился рядом. Это было… неправильно.
В высшей степени неприлично.
Но в чужом доме, с балки которого свисали черепа ворон и соколов, заячьи кости и фигурки, вырезанные из нарвальих рогов, о приличиях как-то не думалось. Живое тепло согревало быстрее мехов.
— Ты все мне расскажешь, женщина, — сказал тьеринг недовольно. — И я вырежу сердце тому, кто рискнул обидеть тебя…
А я закрыла глаза.
Пожалуй, это можно было счесть признанием в любви, но…
Иоко пришла в ужас.
Вот глупая… он ведь и вправду вырежет. И стоит лишь назвать имя… но что дальше? Суд? Казнь?
Никто не смеет убивать подданных Императора, кроме палачей, им же назначенных. И даже если выйдет доказать на суде, что колдун пытался от меня избавиться, тьерингу это не поможет…
Я вздохнула.
— Опять много думаешь? — Он упер палец мне в лоб.
— Иначе не выходит.
От него пахло… потом. И мехами. И кажется, еще сосновой смолой, ветром южным, солью… морем и кораблем.
Дорогой, которую чертят волны.
Уехать бы… бросить все и сбежать на край мира, тем более что я точно знаю, что никакого края нет, но есть неизведанные земли, где мы вдвоем можем построить свою цивилизацию.
Мечты.
И критики они не выдерживают, но… я хочу в кои-то веки побыть слабой женщиной, создающей в голове собственный идеальный сценарий будущей жизни.
Вздох.
— Хорошо. — Тьеринг умудряется понять меня, хотя ни слова не произнесено вслух.
— Я не стану его убивать… сам.
Разумное уточнение.
— Но ты все равно мне расскажешь…
— А вороны еще не…
— Они не все видят. И не все понимают. Птицы же, хоть и умные.
У него светлые глаза. И пожалуй, он все таки не слишком красив. Нос вот ломали, и не один раз. На левой щеке шрам, который стягивает кожу, и кажется, что тьеринг постоянно щурится на один глаз.
И губу тоже рвали. Но здесь шрам тонкий, едва уловимый.
Щетина светлая.
Колется.
И опять шрам, уже на лбу. Он уходит куда-то в волосы, и мне хочется проверить, как далеко… не стоит этого делать.
А потому, прерывая неловкий момент, я говорю.
Это легко.
Об отце и матери… и наследстве… и о браке моем неудачном. Я рассказываю подробно, насколько могу, а он хмурится. И шрамы проступают ярче. Они выглядят этакими швами, которыми боги скрепили лоскуты кожи. Еще и не стали подбирать по цвету. И левая щека получилась темнее правой. Она словно обожжена и пестрит мелкими вмятинами.
О доме.
