И надо что-то делать, а я стою, неспособная пошевелиться, зажимаю мокрую шею ладонью и стараюсь не впасть в истерику.
Получалось плохо.
Меня трясло.
И… и зверь, вернувшись под руку, заворчал.
Идти.
Да, верно. Надо идти… надо… шаг и еще… вот так. Уже недалеко. Я, кажется, вижу костры… только тьеринги могут тратить горячие камни попусту… надо окликнуть… позвать… но когда передо мной вырос светловолосый парень в чешуе и шлеме, я сделала то, что сделала бы нормальная женщина, — упала в обморок. И пожалуй, это был наилучший выход.
Скрип.
Протяжный такой скрип. Ненавижу несмазанные двери.
Смешок.
Оборачиваюсь.
Стоит старуха, лицом страшна. Кожа темная, что дерево старое, морщинами, как древоточцами, изъедено. Рот-трещина, а в нем зуб кривой белеется. В глазу бельмо, что луна в ночном пруду сияет… волосы-космы. Руки-крюки. В них посох резной, с головами звериными.
— Кто ты? — говорю, понимая, что вновь нахожусь вовне.
Старуха рот открывает, только ни звука не доносится. И понимает. И кривится недовольно.
Раз, ударила она посохом о землю и обернулась красавицей редкостной.
Кожа бела. Глаза, что небо грозовое… волос темен покрывалом шелковым лежит. И единственным украшением — веточка хинайской сливы.
— Так лучше? — спрашивает меня красавица, лукаво усмехаясь. А я… что я могу ответить? Что вижу посох тяжелый, поди-ка удержи подобный. И голов на нем не одна сотня, и не только звериных… хотя… тигр здесь, и косуля, и хорек, и сова вон поглядывает.
А фурисодэ свое белоснежное она с левым запахом надела.
Поясом подвязала серебряным…
Белые ленты с загробными бубенцами с запястий свисают. Сделает она шаг… или не сделает, навсегда привязанная к вратам в нижний мир, получившая право выглядывать к людям лишь в краткий миг их гибели.
— Я умерла?
— Еще нет.
— Умру?
Девушка лукаво улыбнулась.
А говорят, что в зеркалах отражается чудище страшное, из многих тел составленное, как звериных, так и человеческих.
— А тебе не терпится?
Она склонила голову чуть набок, и аккуратные ямочки возникли на щеках.
Бледненькая какая… и жаль, если она действительно на привязи.
Дзигокудаё смеется.
Громко и звонко.
А с нею смеются и головы животных. Кудахчет петух, кричит овца… шумно как.
— Редко случается, что люди жалеют меня, — говорит она, касаясь пальчиками бледных губ. — Спасибо.
Не за что.
И… что мне делать дальше? Пасть ниц? Смиренно принять свою судьбу? Или просто спросить, зачем явилась?
— Видящие давно не приходили в этот мир.
