Дориан Дарроу: Заговор кукол

Мало он страхов видел, чтоб настоящих, чтоб до косточек и поджилочек пронимало. Страшно в деревню входить, в которой тхаги лютовали, переступать через обескровленные тела и выискивать в кучах трупов своих. Страшно подходить к истукану Кали-Тысячерукой, шкурой чувствуя насмешливый ее взгляд. И снимать с ее шеи ожерелье из голов тоже страшно, как и думать, что когда-нибудь и сам можешь попасть на алтарь.

А хуже всего — сходить с алтаря, потому что спасение это — не взаправду.

— …их дудки приносят безумие…

…ноют по ночам, сипло, надрывно, выматывая остатки души и веры.

Сколько бы ты не выпил, а все равно слышишь, как зовут. Поговаривали, правда, что опиум заглушает голоса, но он же отнимает разум. Так какая разница?

— …и заставляют убивать друг друга.

Глаза у них с крысюком одинаковые, бубинами красными. И взгляды тоже — обиженные и удивленные.

А чему удивляться-то? Жизнь она такая, чаще задницей, чем лицом поворачивается.

— Глава 22. О долгах, обязательствах и сделках, которые бы совершать не следовало

В этом месте города река, перетянутая многими мостами, раздавленная широкими днищами барж и пароходов, вырывалась-таки на волю.

И разливаясь широко и мелко, она подтапливала грязные юбки берегов, норовя слизать остатки зелени. При мелком ветре морщилась рябью, при крупном — плескала куцые языки волн, выплевывая мелкий сор и дохлую рыбу.

Торчали над водой мостки. Колыхались лодки. И некоторые дома, осмелев, подбирались к самой кромке, вгоняя в земляную зыбь деревянные костыли опор.

Старая лодка медленно ползла вверх по течению. Черный ее силуэт почти сливался с черными же горбами островов, а добравшись до полузатонувшей баржи, вовсе исчез в тени.

Уткнувшись носом в разлом, лодка крутанулась, скрежетнула бортом о гнилые доски, и остановилась. Сидевший на веслах человек выругался вполголоса и велел:

Женщина, дремавшая на носу, встрепенулась, засуетилось, раскачивая лодку, но успокоилась быстро. Вдвоем с гребцом она подняла длинный сверток, неуклюже перевалив за борт.

Хлюпнула вода, принимая подношение, истошно заорал козодой, и женщина, вздрогнув, перекрестилась.

— Давай убежим? — гребец ткнул веслом в молочную дорожку на воде.

— Куда? — ее голос прозвучал сипло и почти растворился в шелесте ветра.

— Куда-нибудь. Главное отсюда. От него… я его боюсь. Он же безумен!

— И тебе не страшно? Вот вправду не страшно?

— Тогда давай… сразу же. Он занят. И до утра не хватится, а может и позже.