Дорога скорби

Я бы предпочел, чтобы он злился.

Верни Тилпит отчаянно хотел в этом убедиться, но даже он мог понять, что если бы меня собирались отпустить, то ждать было бы незачем.

Эллис все еще держал в руке гаечный ключ. Воспользуется ли он им, подумал я. Прольет ли мою кровь? Я не был уверен. А точнее, сможет ли он лично убить меня, чтобы спасти себя? До каких пределов доходит дружба? Создает ли она какие-нибудь табу? Или я, обвинив его во зле, сам разорвал сдерживавшие его внутренние "цепи"? Он хотел все исправить. Он хотел ранить меня, как только сумеет.

Время замерло. Был момент, когда можно было просить пощады, но я не мог. Решение, что бы я ни сказал, было за ним.

Он встал справа от меня и выдохнул:

Вода, подумал я, у меня по жилам течет вода. Внезапно он обхватил мою правую кисть и яростно провел по руке вверх.

Я выдернул руку из его пальцев, и без всякого предупреждения он ударил меня ключом по запястью. В последовавший за тем миг оцепенения он вложил мою руку в открытый захват ключа и закрутил винт.

Ключ был тяжелым. Он уравновесил его ручку на подлокотнике кресла, в котором я сидел, и держал так, что моя кисть была на одном уровне. У него были две сильные руки. Он продолжал закручивать винт.

– Эллис, – сказал я. Это был протест – не от ярости или даже страха, но просто от того, что я не верил, что он может сделать то, что делает.

Это было сожаление о прежнем Эллисе, подобное тяжкой скорби.

Несколько секунд он всматривался в мое лицо с выражением внимания... и стыда. Потом эти чувства ушли, и вернулась сосредоточенность на жестоком удовольствии.

Это было странно. Казалось, что он впал в какой-то транс, как будто не было ни офиса, ни Йоркшира, ни Тилпита, как будто существовало только одно – холодные стальные тиски, сжимающие кисть, и сила, с которой он может их сжать.

Я думал: если бы это был не гаечный ключ, а секатор, если бы в захвате были не плоские поверхности, а лезвия, мой ночной кошмар превратился бы в реальность. Я закрылся от этой мысли и похолодел. И вспотел одновременно.

Я думал: то, что я читаю на его лице, – это расцветшая пышным цветом пагубная привычка, не жестокое удовлетворение, которое он испытал, содрав оболочку с искусственной руки, а греховное завершение того, что началось с отрезания копыт.