Дорогой Джон

 — Здесь завещание, перечень монет коллекции с указанием состояния и даты покупки и все распоряжения насчет похорон — кстати, заранее оплаченных. Я обещал ему, что прослежу за официальным утверждением завещания, но это не проблема — наследство небольшое, и вы единственный ребенок. Если хотите, найду человека, который поможет вам вывезти все, что не захотите хранить, и сделаю распоряжения насчет продажи дома. Ваш папа боялся, что у вас может не хватить на это отпуска. — Он закрыл портфель. — Как я сказал, мне очень импонировал ваш отец.

Обычно приходится убеждать людей в необходимости подобных действий, но только не его. Вот уж кто был методичен и аккуратен!

— Да, — кивнул я. — Это точно.

Как и сказал юрист, папа обо всем позаботился, выбрав по своему вкусу заупокойную службу, последний костюм и даже фоб. Зная своего папашу, я должен был этого ожидать, но такой поворот лишь укрепил мою веру в то, что я никогда толком не понимал своего отца.

На похороны, состоявшиеся в теплый и дождливый августовский день, пришли немногие: два бывших сотрудника, директор лечебницы, поверенный и соседка, помогавшая заботиться об отце.

У меня буквально разрывалось сердце от сознания, что лишь эти люди на Земле знали истинную цену моему отцу. После заупокойной службы пастор шепнул, что я могу что-нибудь сказать, если у меня есть такое желание. Но к тому моменту горло мне распирал огромный ком, натягивая кожу, как на барабане, и я, едва сдерживаясь, отрицательно покачал головой.

Вернувшись домой, я нерешительно присел на край отцовской кровати.

Дождь прекратился, и серый солнечный луч наискось прошил оконное стекло. В доме пахло пылью, чуть ли не плесенью, но отцовская подушка до сих пор хранила папин запах. Рядом лежал конверт, который принес поверенный. Я вывалил содержимое конверта на кровать. Сверху оказалось завещание и другие документы, а внизу — фотография в рамке, которую отец убрал со стола много лет назад, единственный снимок, где мы запечатлены вдвоем.

Держа фотографию совсем близко, я долго смотрел на нее, пока изображение не начало расплываться от слез, застилавших глаза.

В тот же день приехала моя «давняя бывшая», Люси. Увидев ее на пороге, я не нашелся что сказать. Исчезла загорелая девушка времен моей хулиганской юности; ее место заняла женщина в дорогом темном брючном костюме и шелковой блузке.

— Прими мои соболезнования, Джон, — негромко сказала она, подходя. Мы обнялись и постояли, прижавшись друг к другу.