Дорогой Джон

Ощущение ее тела оказалось подобно освежающему бокалу воды в летний день. От нее едва уловимо пахло незнакомыми духами, вызвавшими у меня отчего-то мысли о Париже, хотя я никогда там не был.

— Я прочла некролог, — сказала Люси, отстранившись. — Мне очень жаль, что я не успела на похороны.

— Ничего, — сказал я и показал на диван: — Посидишь немного?

Она присела рядом. На руке Люси не было обручального кольца. Заметив мой взгляд, она невольно попыталась прикрыть пальцы.

— Брак оказался неудачным, — призналась она.

 — Я развелась в прошлом году.

— Мне тоже, — сказала она, взяв меня за руку. — Ты как, более-менее?

— Да, — соврал я. — Нормально.

Мы поговорили о прежних временах. Люси скептически отнеслась к известию о том, что именно ее последний телефонный звонок побудил меня записаться в армию. Я повторил, что мне тогда остро не хватало армейской дисциплины. Люси рассказывала о своей работе — она оформляла торговое пространство в универмагах — и спрашивала, как было в Ираке. Я рассказал ей о песке.

Люси посмеялась и больше не спрашивала. Через некоторое время плавная беседа почти иссякла, превратившись в тоненький ручеек — все-таки мы оба сильно изменились. Была ли тому причиной наша давняя близость или женская проницательность Люси, но я почувствовал на себе пристальный взгляд и сразу отгадал следующий вопрос.

— Ты в кого-то влюблен? — тихо спросила она.

Я зажал ладони между коленями и отвернулся к окну. Небо вновь потемнело: собирались тучи, обещавшие настоящий ливень.

— Да, — признался я.

— Нет, — поколебавшись, ответил я.

— Хочешь поговорить об этом?

Нет, я не хотел об этом говорить. Мало ли кого не дождались из армии. Подобные истории — самое обычное дело; о них все спрашивают, но никто не хочет слушать.

Но я рассказал Люси мою историю с начала до конца, подробнее, чем должен был, и не раз она брала меня за руку и дружески сжимала ее. Я не сознавал, как тяжело было носить в себе все это, и когда закончил, Люси, наверное, поняла, что мне нужно побыть одному.

Поцеловав меня в щеку на прощание, она ушла, а я несколько часов бродил из комнаты в комнату, думая об отце и Саванне, чувствуя себя чужаком в родных краях и постепенно проникаясь убеждением, что должен еще кое-кого навестить до отъезда.

Ночь я провел на отцовской постели — в первый и последний раз в жизни. Гроза прошла, и вскоре снова стало невыносимо душно и жарко. Открытые настежь окна не спасали — я несколько часов ворочался и метался, пытаясь заснуть.